Небо над бездной

– Я, пока в коме лежал, мне много чего интересного пригрезилось. Ладно, Дима, пойдем в кабинет. Он увидит меня в кресле, в привычном положении, ему сразу полегчает.

Савельев бережно развернул старика, и они удалились.

– Петр Борисович, простите меня, я виновата, – сказала Соня, – на самом деле ноги у него ожили дней десять назад, но нам трудно было поверить, что он встанет, к тому же, знаете, боялись сглазить, поэтому никому не говорили, ни вам, ни Ивану Анатольевичу.

– Да, да, все. Я в порядке, – просипел Кольт и глухо откашлялся.

 – Он прав, я отвык от положительных эмоций.

– Он только вчера сделал первые шаги, действительно как младенец. Я, когда увидела, заплакала. Они оба, он и Дима, смеялись надо мной, а я рыдала и ничего не могла с собой поделать.

– Врачу звонили? – спросил Кольт и поднялся наконец со скамеечки.

– Нет пока.

– Почему? Я же оставил вам телефон отличного специалиста.

– Врачи – старые упрямые собаки, не хотят учиться ничему новому и стыдятся признать свое невежество, – послышался громкий сердитый голос из кабинета.

Кольт и Соня вошли. Агапкин сидел в обычном кресле. Инвалидное в сложенном виде стояло в углу.

– С каких это пор ты стал так плохо относиться к врачам? – спросил Кольт.

– Это не я, это Парацельс сказал. Впрочем, я полностью с ним солидарен. Ну, теперь признайся, ты ведь только сейчас поверил в реальность препарата.

– Нет. Я верю давно, просто сейчас увидел своими глазами. Расскажи, что ты чувствуешь?

– Расскажу.

Но давай-ка мы отпустим Диму и Соню погулять, пусть подышат, а то сидят тут со мной взаперти сутками. Если мне понадобится в сортир, надеюсь, ты справишься.

– Да, конечно.

– Это довольно сложная процедура, – предупредила Соня.

– Петр Борисович, вы точно справитесь? – спросил Савельев.

– Идите, идите, – сердито крикнул им Агапкин и махнул рукой.

Они ушли. Кольт пододвинул стул ближе к креслу, вопросительно взглянул на старика, но тот покачал головой, приложил палец к губам и закрыл глаза.

Только когда затих последний звук в прихожей и мягко хлопнула входная дверь, он произнес:

– Тоска, растерянность, усталость.

– Что? – встрепенулся Кольт.

– Не хотел говорить при них, они так радуются за меня, особенно Соня. Но ты, Петр, должен знать. Это скорее наказание, чем благо.

Петр Борисович вглядывался в лицо старика, пытаясь разглядеть какие-то изменения. Но при всем желании нельзя было сказать, что лицо это стало моложе.