Жидкий Талмуд – 25 листков клёна

Отвёл в комнату прежнюю – «Спать много не придётся – а больше пледа и досок, тебе ничего не понадобится, – но переберёшься в комнату побольше – если опишешь ту, или нарисуешь» – и обучил развеивать туман: представь бесконечность и обратись к той ладонью разомкнутой, – навстречу к Звезде-Путеводу.

Сэнсей оставил в комнате свечу и книгу. Помню книгу до каждого слова – и иногда нашёптываю блестящие в сознании строфы. Ни листка – ни карандаша; только вода и заварка чая фруктового.

Хрусь: ключ разъединил меня с миром, – чем больше лет проходит, тем иначе понимаю, кого – и от кого – запер и спас Сэнсей.

Мрак поднял утомлённого – и отнёс за берега объяснимого, где открыть глаза – подвиг, а прыгнуть навстречу звёздам – больше чем греза.

Сэнсей обучил молчанию – «Каждому – и лучшему оратору – никогда не поздно заткнуться», – и мы безмолвили, месяцами, днями, – и промежутками вне рамок: ведь день – не промежуток от вспышки до угасания, – бесконечность вероятности.

Мне предстояло многое – и самая малость: преступить себя, расквитаться с прошлым и уйти незапятнанным, по лестнице собственных произведений, пересмотреть мир и узнать, отчего Сэнсей принял меня, выслушал, погрузил в безмолвие и направил в дерби – куда, не будь у меня мечта, зайти бы не решился. Рассвет и Закат играли в салочки – и заглядывали в окно: ученик подносил свитки на сожжение, наставнику бесстрастному. Сэнсей расстелил для меня занавес огня – и прошли годы прежде, чем рука мечтателя соприкоснулась со светом звезды-путевода, – годы, что вспоминаются лучшим из снов, годы у лучшего, Наставника.

***

Глава Вторая – Мышонок

Просыпались вечером – готовили чай, и занимались: шесть часов чтения и написания, восемь часов музицирования и совершенствование тела. Сэнсей обучал медитации – слову неподходящему – единению и подчёрпыванию с энергией Земли: когда сухожилия расслабляются и примыкают к нитям, окутывающим мироздание.

Иногда уделяли одному себя больше чем иному, – и болезнь сбила меня с ног, вновь.

Сэнсей рассказывал, было время – когда путешествовал собирателем историй и наткнулся на девушку, продававшую свою жизнь, – и не понимает по-прежнему, сколь ловка продавшая себя – но пленившая собирателя историй. Сэнсей не был жёсток, не был груб, – взгляд рассеивал усталость и направлял, – а кости болели от тренировок и непривычности посадки.