Жидкий Талмуд – 25 листков клёна

Весы уснула в объятии – но почти помню: выбралась, заперлась со снобом в душевой и скользнула в кроватку ближе к утру. Подозрительность – дитя неуверенности, – но и искренности.

Никто не спешит, никто не будит, – шёлковая бабочка поцелуя скользит на губы, остаётся на мгновение и упархивает по контуру рассвета. Весы – распаковала вкусности и сготовила мисо (случай единый – когда по отдельности несъедобно) с чаем египетским. Что наставило её отправиться на факультет человелогии и слушать лекции профессоров-глупцов-человелогов, не знаю и не любопытствовал, – но едва ли зов сердца, – если так – славно, что разошлись не попрощавшись.

Собираемся тратить её сбережения – на орудие искусства многострунное. Собрались, наласкались, разобрались и собрались, – полдень миновал. Чай остался послевкусием путешествий: идём же.

Выскользнули об руку, из дома, прошли пару – лет девятнадцати – с ребёнком в коляске, – мне расхотелось её: обнимать, держать за руку, касаться, желать.

Озлобленность остывала во мне – ночами теми – и ранила её. Трамвай принял нас – подобно миллиону пар, взявшихся за руки наспех.

Трамвай распрощался с нами. Прошли до музыкального – подобрали ей классику со звучанием обесточенной электры, – консультант сыграл нам – будто паровоз набирал обороты и собирал крупицы упущенного. Расплатилась – «Будешь кормить меня два месяца» – и попросила сыграть.

Отправились к скамейке дубовой, разместились, – и минуты, секунды и часы уползли в словарь, бессильные передать слияние рук и струн.

Прохожие ускорялись одни, оставались иные, – дети затормаживали родителей, животные – хозяев. Слушала – опьянённая и готовая учиться, стачивать ноготки и стирать пальчики в кровку.

Вернулись к вечеру – проголодались: наготовили лакомств и сомкнули глаза в объятии. Помню ту скамейку – одну из миллиона, но знакомую боле остальных. Воспоминание возвращает минувшее – но не преносит нас в себя минувших, – звучи, Музыка, из пальчиков твоих, детских и бархатных, игривых и тёплых, когда воспоминания сгорают в разуме умирающего и проносятся напоследок, – чтоб вернуть оставшееся за кадром, непрестанное всюду, – что же…

Ветер закрался в окно нас прежних – и разметал листы нотные, – быть может – крупица меня прежнего, готового поселиться в любом из мгновений, где молодость была лучшим украшением, а Ветер в голове приглаживал волосы пыльные.