Жидкий Талмуд – 25 листков клёна

Встреченные помогли развеять мою агрессию от окружения, – избавиться от не-моего: выслушивали, любопытствовали и заботились. Встреченные представили мир в ином свете – не добрым-злым, – но таким, где и гитаристу-поэтисту найдётся место, – пусть в переходе – но с гитарой и мелодией в руках и сердце: ля-ми-ля-си-ля-ми-до-ля-ми-си-ля-ми. Репетировать было негде – но что за чувство, когда сонным просыпаешься по внутреннему будильнику, выбираешься из трамвая, бредёшь пару километров до заветного перехода и аккумулируешься в сейчас, – и не важно – наиграешь ли на ночлег, – когда уже наиграл на бессмертие, в вечности мгновения.

Романтизм – зеркало двух сторон: много чувствуется, читается и пишется иначе, когда встретил то и поучаствовал: спал в холод, на скамейках заброшенных, в парадных и машине заброшенной; грелся листами альбомными и заливал пламя души скорбящей, вином дешевейшим, – иногда – закусывал вкусностями от слушателей. Чтоб продержаться ещё сутки – нужно так немного, – чтоб отдаться отчуждению страниц чужих, подобно учителям литературы из пленённых чужими произведениями, – и всё-же, и всё-же, и всё-же… Человечество бессильно над столь простыми проблемами – столько веков, – и благодать вселенская, проходившей мимо обессилевшего гитариста на скамейке, – угостившей хлебом.

Что бы ни встречало – с моей стороны, разрешалось по-моему: делал то что мог – музицировал: на скамейках, в душе и переходах: превращал попрошайничество в глазах чьих-то в метал-шоу: риффы, отрывки соляков и собственные кусочки, – сплетались и свивались: многое можно испытать на зрителях, – но вспоминать, разумеется, приятнее – чем быть там.

Меня выручали – но поселиться у Весов, не было возможно, – возможно, и стоило напроситься на встречу, разобнять и вселиться, – но сие было вне диапазона мыслимого.

Руки взялись за карандаш – и собрали первый рассказ, что взошёл цветком откровения над озером бессвязной лирики: история-заговор о влюбившемся в голос автоответчика и расслышавшем подмену.

Невозможно определить – сколь далеко заведёт первый шаг, – но любопытно вспоминать и вопрошать себя: «и это – моя жизнь?». История расцветала за историей – в архив-блокнот недописанного.

Помню, нашёл нож – искрящимся в луже, – нашёл и каждое блюдо, сготавливал его помощью; оставлял под подушкой. Помню – от меня остались лишь истории и чувство, будто жизнь сжигает меня. Помню – провёл вдоль руки и не желал созерцать иное, кроме искр света.