Демоверсия

– Послушай, а почему меня должно беспокоить, куда ты их перевезешь? Ты понимаешь, что у меня своих вещей хватает, куда мне девать еще и твои?

Аня раздражалась. Она провела ножом по пленке, нажимая сильнее, чем нужно, и кончик лезвия обломился, отскочив в сторону.

– Влад, я уже давала тебе неделю. Две недели назад. А почему ты думаешь, что у меня все проще? С чего ты взял вообще? У меня ремонт начался, я даже свои вещи выбрасываю! Почему я сейчас должна думать о твоих шмотках, вместо того чтобы работать?

– Я не могу забрать вещи.

Я вчера на улице ночевал.

Аня закрыла глаза.

– Почему?

– Потому что не получилось вписаться туда, куда я собирался.

– Меня. Интересует. Только. Одна. Вещь, – сказала она, чеканя каждое слово. – Почему меня должны волновать твои проблемы, а тебя мои – нет? Почему ты не можешь хотя бы раз решить все самостоятельно? Ведь ты же можешь решить?

– Не могу.

– Вот поэтому я с тобой и развелась. А сейчас я по-человечески прошу тебя оставить меня в покое и дать поработать.

– Ой, да че ты там работаешь? Знаю я твою работу…

Аня побелела.

«Возьми себя в руки», – приказала она себе, положила телефон в карман и обернулась. За спиной стоял Стас и смотрел на нее, открыв рот.

– Что-то случилось?

– Нет. У меня все очень хорошо. Ты обработал кромку?

* * *

Шел ремонт, кругом клубилась белая пыль, проникавшая во все углы, несмотря на меры предосторожности. Всю мебель запихнули в детскую и кухню, и в шестиметровой кухне было не протолкнуться.

Ремонт начали с большой комнаты, обмотав все предметы стрейчем. Сложнее всего было замотать пианино – старинный немецкий инструмент, играть на котором никто не умел, но понемногу училась Лиля. Хоть крышка и была закрыта, сейчас на пианино исполнялась пьеса. Аня не знала, бывают ли пьесы больше чем на четыре руки, но у них была на шесть. Они заматывали его втроем: мама держала рулон пленки, Аня старательно закрывала инструмент, а один из рабочих помогал, прихватывая скотчем, где необходимо.

Пианино казалось Ане огромным неуклюжим младенцем, которого нужно спеленать, и она пеленала – в пленку, потом в простыню, потом в еще одну, и еще, – оглаживая каждую складочку спящего деревянного тела.

Казалось, пыль в квартире перестала оседать навсегда. Она просто стояла в воздухе, сквозь нее светило солнце, под ее потоками двигались люди. Иногда Аня завороженно смотрела, как в мельчайшем белом конденсате перекатывались мускулы рабочих, блестящих от пота.