И только море запомнит

Соленая вода, порывистый, иной раз шквальный ветер, белый налет на палубе, тяжелая работа и вахты, без которых невозможна слаженная работа на корабле, – все это способствует самому главному в ее жизни – ощущению свободы. Да, своеобразной, воняющей тухлой рыбой, немытыми и лоснящимися от грязи телами, прогнившими досками и плесенью, но все же свободы. Той самой, недоступной многим. Гэльские женщины свободнее всех остальных женщин мира, однако с самого детства Моргане всего было мало.

Танцуя на кончике хорошо заточенного клинка, О’Райли всегда в шаге от смерти.

Но каждый раз она заключает с владыкой загробного мира договор, выменивая на свою отвагу и силу еще один день в море. Еще один день жизни и свободы, о которой иные и мечтать не смеют.

Предрассветный туман, белесый, похожий на дым от курительной смеси, зажженной кем-то за углом, расстилается очень низко к земле, напоминает о Крайст-черч, о запахе ладана, священниках и громком заявлении, что ее помолвка с английским уродом не отменяется. Отец никогда не отличался тактичностью и даже на чужой свадьбе позволил себе говорить о делах семейных.

Ей пятнадцать лет. Она воспитана действительно дурно по меркам английской знати: сутулится, когда мысли слишком давят на череп; поджимает губы и огрызается, как крошечная собачонка, не способная действительно укусить, а имеющая возможность только лаять, раздражая окружающих; и даже хватает за руку отца, умоляя об одном – никогда не позволять ей выйти замуж за того, кого она не любит.

Но единственной дочери не стать наследницей состояния.

И в кабинете в поместье отца среди картин, золотых подсвечников и даже мраморных болванок-статуй она трясется, недовольно всплескивая руками, роняет столовое серебро и в ярости бросает в сторону чашку из сервиза, который должен пойти ей в приданое. Он старше нее почти на двадцать с лишним лет, некрасив, да еще и дурно пахнет. И это то, что потомок ирландских королей может предложить своей дочери? Лучшая партия из всех, что есть? Да лучше удавиться, чем согласиться на унизительные условия и уготовленную ей участь покорной жены и матери.

Моргана втягивает воздух, раздраженно выдыхает, меряя шагами капитанский мостик. Просмоленные доски скрипят от каждого ее шага. Если бы гнев был стихией, то это был бы шторм. И от гнева бы скрежетали корабельные снасти, трещало бы дерево и с ревом рвались паруса. Если бы гнев имел физическую форму, то его оболочкой была бы Моргана, обиженная самыми близкими людьми.