Дьявол в мелочах

Никогда не вступал в эти идиотские мини-команды по баскетболу, волейболу и бог весть ещё какому -болу. Потому что заранее знал исход. Не стал бы делать этого и сейчас, если бы не Рождественская.

И она отвечает тем же. Вдруг поднимается со скамейки, повязывает мою толстовку на шведскую стенку белым флагом капитуляции и… совершенно неожиданно для всех вступает в игру.

Пару сальных шуточек в её адрес я пропускаю мимо ушей. Соня неплохо играет, двигается быстро и даже раз перехватывает передачу, устремляясь к воротам нашего противника.

И да – противник у нас с ней один, она сама этого захотела.

Долговязый Бурдасов врезается в неё с такой силой, что у меня не остаётся сомнений – он сделал это намеренно. Демоны внутри взвывают в едином порыве. Убить… Или покалечить. Неважно. Важна лишь цель – лицо Бурдасова, на которого я бросаюсь, хватая его за шкирку и прижимая к земле.

– Извинился перед ней быстро, сука, – цежу слова сквозь зубы, а взгляд, которым окидываю бросившихся было к нам одноклассников, наверное, такой безумный, что ни один из этих трусов не делает лишнего шага.

Бурдасов выше меня и шире в плечах, но сейчас это неважно. Я крепче вцепляюсь в ткань его майки, которая трещит под моими пальцами, силком подтаскиваю к Рождественской. Она даже не успела подняться на ноги, и теперь – тоже с ужасом – смотрит на меня и Бурдасова, сидя на полу.

– Дима, не надо… Всё в порядке, – шепчет едва слышно, или это я ни черта не могу разобрать в её словах.

А всё потому, что в ушах колотится пульсом сжигающая всё на своём пути чёрная ярость. И демоны уже празднуют победу, ликуя и требуя новой крови.

– Ни х*я не в порядке. Извиняйся.

Бурдасов лепечет что-то невразумительное, что слышу сквозь пелену ярости и шепотки за спиной. Но ко второму я давно привык.

– Дима, он извинился, отпусти его, пожалуйста!

В голосе Сони слышны умоляющие нотки. Она напугана не меньше Семёна, который застыл в моих руках. Вот чёрт! Трижды чёрт!!! Я ведь совершенно не планировал срываться.

– Ещё раз кто её тронет – убью, – обещаю в пустоту, отпуская несчастного Бурдасова и отряхивая руки, будто испачкался в дерьме.

Я не должен был этого делать. Не должен был оставлять грязные отпечатки на Рождественской ни словами, ни делами. Особенно такими, как этот поступок. Но, срывая кофту с перекладины и проходя мимо учителя физкультуры, который даже не вмешался в потасовку, понимаю, что не мог иначе.