Золушка по имени Грейс

Нет образования, тогда хоть руки должны быть на месте.

Иногда я жалела, что не училась. Были периоды, когда выть хотелось от бессилия и голода. Такое настроение хорошо чтением забивать. И я читала, читала, читала… Благо периоды безработицы были редкими и давно.

Вторая работа иногда была, иногда нет. Сейчас я по ночам ходила убирать и мыть два подъезда в шикарной элитной новостройке. По два часа на подъезд. Хорошее, кстати, место. Платили нормально и вовремя. Так что ипотеку я погашу лет за шесть, не больше.

Вот в первом, уже намытом подъезде этого дома я и получила по голове. До сих пор любопытно, какой сволочи понадобилось убивать поломойку?

* * *

Я то ли спала, то ли нет. Ни верха, ни низа не существовало. И голоса я слышала неотчетливо. Бубнят что-то над ухом. Только в конце несколько фраз поняла.

– Так, а эту куда? Ты же видишь, она не тянет бытие.

– Ну, возвращать ее бесполезно, сожрут и растлят, сам видишь. Ее ни статус не спасет, ни магия. На перерождение, больше некуда…

* * *

– Грейс! Гре-е-ейс! Ты проснешься или нет, коровища ленивая? Не такой уж у тебя ушиб, чтобы валяться, когда зовут.

Вставай, я тебе приказываю!

Интересно, это кто у нас такой безмозглый? Что-то проснуться не получается. Но за приказ могу и в табло дать. Я и правда многое умею.

Меня начали трясти. Боже, может, я на работу проспала? Глаза все же пришлось открыть. И снова закрыть. Я точно не готова это видеть.

Трясти начали сильнее.

– Вставай! Я видела, что ты не спишь!

– Убери руки, оторву к чертям.

 – Я даже не злилась. Мне просто нужно было несколько мгновений на осознание ситуации. Если мне не мерещилось, а скорее всего – нет, я к галлюцинациям не склонна, значит, я была в очень странном месте.

Молчание и топот. Эта, которая трясла, сбежала.

Издалека слышался возмущенный вопль:

– Мама! Ма-а-ама! Она не встает!

Батюшки, сколько экспрессии-то!

Я помнила удар по голове и стремительно несущиеся мне в лицо еще влажные после мытья ступени.

Но комната, где я очнулась, – точно не больница. Лет сто пятьдесят – двести тому назад такая комната могла принадлежать светской красавице. Сумасшедшей красавице.

Три французских окна в пол. С пыльными, местами драными голубыми бархатными портьерами. Кровать, та самая, на которой я лежала, огромная, с грязным бархатным балдахином в цвет штор. Подушка и засаленное одеяло с торчащими перьями. Канделябр на шесть свечей стоит на страшной табуретке.