Попаданка для дракона

Платье, которое я только успела надеть, снова оказалось на полу. Старая кровать протестующе заскрипела, когда он буквально швырнул меня на нее и тут же навалился сверху. Его губы, ласкающие кожу.

Изнемогая от предвкушения, я выгнулась навстречу. В венах кипела кровь, отравленная желанием. Хотелось большего. Здесь. Сейчас. С ним. Хотелось до конца. Теряя рассудок и связь с реальностью. Забывая собственное имя. Забывая, кто я, где я. До слез, до нервной тряски.

Я даже не догадывалась, что такое бывает, что можно настолько желать мужчину, сходить с ума и умирать от одной мысли, что если бы не мистическое стечение обстоятельств, мы бы с ним никогда не встретились.

Он внезапно замер, упираясь руками по обе стороны от меня и тяжело дыша:

– Нельзя.

Такое простое слово, но меня от него прострелило насквозь от макушки и до самых пяток.

– Почему? – еле дыша, спросила я.

– Потому что нельзя. – Его голос хрипел, а в глазах полыхало такое пламя, что казалось: приблизься еще немного – и сгоришь дотла.

Рэй через силу убрал руки с моего тела и отодвинулся сначала на край кровати, потом и вовсе встал. Громко выдохнул, раздраженно потер шею и отошел к окну.

Тут же стало холодно и почему-то стыдно. Я увидела себя со стороны. Разобранная, почти что голая, с пылающими щеками, шальным взглядом, припухшими от бесстыдных поцелуев губами.

Мы ведь едва знакомы…

Окончательно смутившись, я прижала к груди колючее одеяло и затравлено огляделась по сторонам в поисках платья. Оно жалкой кучкой валялось возле кровати.

Грязное, помятое… как и я сама.

Мужчина даже не обернулся. В отличие от меня, он уже был спокоен. Его дыхание выровнялось, плечи перестали напряженно подрагивать. Он уперся руками в подоконник и равнодушно смотрел в окно, будто меня и не было рядом, будто всего пару мгновений назад не целовал так, что кругом шла голова.

«Потому что нельзя», – гремели в голове его тихие слова.

Нельзя что? Идти на поводу своих желаний? Быть солдатом и проявлять чувства? Целовать попаданок? Что именно нельзя? А может, он не свободен? Может, у него жена и дети, а со мной он просто проявил непростительную слабость?

Стало совсем тошно.

В полнейшей тишине я натягивала платье, путалась в подоле, рукавах, завязках. Перед глазами пелена непрошенных слез, и внутри, за ребрами, так больно, что нет сил терпеть.

Мне двадцать три, и я далеко не монахиня. У меня были отношения, но за всю жизнь я ни разу не чувствовала такого.