В лабиринтах вечности

И взгляд ваш беглый, мельком, и даже можно сказать по-воровски острый – за доли секунды выхватит и её чарующую красоту, и блеск глаз, и нежность кожи из множества золотых сокровищ. Вы, даже не задерживая на ней взгляда, увидите её всю и как под лучами собственного рентгена, заметите и глубокий внутренний мир красавицы, и даже прочувствуете её легчайшее сердцебиение, что бьется как бы в унисон с вашим сердцем. Вам достаточно мимолетного взгляда, чтобы всецело насладиться красотой «этого сокровища», и понять, что нет ничего в мире прекрасней, чем эта девушка.

Но ведь, Тутанхамон тоже был мужчина, и также любил и ценил истинную красоту – красоту женщины, правда, всего каких – то три тысячи лет назад. А вот теперь ваш черед – оценивать красавиц.

Не так ли? Так!

Настя шла по залам музея, чувствуя на себе восторженные взгляды, правда, ей было не до них. В Каирском музее – в святая святых для египтолога – нет места мелким человеческим страстям.

Да, вообще-то Настя привыкла к вниманию мужчин, и не придавала этому большого значения, потому что была красивой, даже можно сказать, необычно красивой. Удивительный бархат кожи, нежнейший румянец, безукоризненно очерченная линия губ, глаза – большие тёмные, обрамленные невероятно длинными ресницами. И взгляд! У неё поистине был магический взгляд – достаточно было кому-то встретиться с ней глазами, и он буквально тонул в нежном обволакивающем свете, идущем из глубин её души.

Но любую восторженность Настя принимала совершенно спокойно, словно это все относилось не к ней, лишь от острых женских взоров, что ревниво скользили за ней, её бросало в дрожь. В них она чувствовала некую враждебность и неприязнь, и потому интуитивно выше поднимала голову. Ей было легче ограждать себя неприступностью, чем каждый раз испытывать этот неприятный холодок от женских колких, пронизывающих ее насквозь взглядов.

Но именно женщины частенько провожая ее взглядом, восклицали:

– Какая непринуждённая грация! Как держит голову! В этой девочке чувствуется порода!

Слыша это, Настя мысленно улыбалась:

– Да, уж, как же! Откуда во мне детдомовской девчонке, без роду и племени, взяться даровитой грации? Порода!? Ага! Да вот только какая?

Если раньше не придавала значения собственной персоне, то сейчас, в музее, и тем более.