Тайна завещания Петра Великого в руках Наполеона Бонапарта. Дамоклов меч над Россией

Говорил царь о том, что надо как можно скорее победить зло, пока ещё не глубоко пустило оно свой корень, и покарать изменников: кого смертью, кого каторгой, а кого ссылкой на вечное монастырское покаяние. Взор монарха сверкал. Каждым словом и жестом показывал Пётр, как суров его нрав и как решительны могут быть его поступки.

Павел Ягужинский относился к слову государя с тою верой, с какой благочестивый прихожанин храма относится обыкновенно к святым догматам христовой религии, но в то же время понимал, что его власти обер-прокурора не хватит, чтобы удержать Россию в повиновении после смерти Петра.

Да и сохранение этой высокой должности при столь печальных обстоятельствах было бы под большим вопросом.

– Нет у меня наследника, достойного трона, – проговорил государь, видя смятение в выражении глаз обер-прокурора. – Во внуке своём Петре Алексеевиче, хоть он мал, характера не вижу. Предчувствую я, что по достижении полноты лет будет он безмолвным и слепым орудием в руках боярских.

– Рано тебе, великий государь, думать о передаче власти наследнику, – произнёс с робостью в голосе Ягужинский. – Сам ты ещё не стар! Бог милостив! Не верю я в то, что похитит он тебя у России. Не за что Небесному отцу так нас наказывать!

– Будущее только ему одному и известно! – понизив голос, сказал Пётр. – Если Богу будет угодно, проживу я ещё не один год, а если он захочет дни мои завтра пресечь, то не защитит меня никакая земная сила.

Произнеся последнюю фразу, государь погрузился в безмолвие и через некоторое время продолжил свою речь с заметным волнением:

– Ни Меншикову, ни жене своей я больше не верю. Один вор, а другая изменщица. Вора этой же зимой на смерть осужу, а Екатерину отправлю в монастырское заточение.

Ягужинский побледнел, услышав о таком решительном изъявлении государевой воли. Он почувствовал, что в России наступают роковые и грозные времена.

В те мгновения, когда император находился в недобром расположение духа, его взор внушал всем придворным тот ужас, от которого у них холодела кровь в жилах.

Что же мог испытывать честный обер-прокурор, когда император пребывал в ярости? В эти минуты Ягужинскому казалось, что он хоть и раскрыл государю глаза на многих влиятельных воров и предателей, включая светлейшего князя Меншикова, но всё равно делает слишком мало на своём посту главного прокурора России.