Спартак

Его боготворил весь Рим, самые именитые граждане гордились дружбой с ним; Сулла, Гортензий, Цицерон, Помпей, Лукулл, Квинт Метелл, Цецилий Пий, Сервилий Ватий Исаврийский, Марк Красс, Корнелий Скрибониан, Курион, Публий Корнелий Сципион Азиатский наперебой приглашали его, ласкали и превозносили не только как искуснейшего актера, но и как человека доблестного и одаренного; это искреннее и восторженное преклонение было особенно ценно, потому что исходило от великих людей, возвышавшихся умственно и духовно над обыденным уровнем.

Возле трех знаменитых актеров группировались звезды меньшей величины из артистической плеяды, пленявшей в те годы римскую публику, которая толпами шла в театры смотреть трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида[65 - Эсхил (525–456 гг. до н. э.), Софокл (ок. 496–406 гг. до н. э.), Еврипид (480–406 гг. до н. э.) – великие греческие драматурги.] и Пакувия[66 - Пакувий (ок. 220 – 132 гг. до н. э.) – римский сатирик, драматург и живописец.

], комедии Аристофана[67 - Аристофан (ок. 446–388 гг. до н. э.) – величайший греческий комедиограф.], Менандра[68 - Менандр (ок. 343–293 гг. до н. э.) – крупнейший представитель новоаттической (александрийской) комедии.], Филемона[69 - Филемон – современник Менандра, представитель новоаттической комедии.] и Плавта[70 - Плавт (ок. 254–184 гг. до н. э.) – римский комедиограф.].

Вокруг Эмболарии, Эзопа, Росция и их сотоварищей теснились назойливые поклонники, тупые бездельники, одержимые манией величия, глупейшим тщеславием и жаждой сильных впечатлений и ощущений.

Марк Туллий Цицерон, пройдя ряды, отделявшие его от Катона и Цепиона, подошел к ним и после дружеского приветствия сел рядом, вступив в разговор с Катоном, к которому испытывал большое расположение.

Марку Туллию Цицерону, как мы уже говорили, в это время было двадцать шесть лет, он был молод, хорош собой и имел величавый облик, несмотря на свое болезненное, слабое телосложение.

У него была длинная шея, мужественное лицо с выразительными, энергичными и правильными чертами, необычайно широкий лоб, сообразно его могучему уму, густые взъерошенные брови, из-под которых сверкали большие глаза. На его совершенной формы губах почти всегда играла улыбка, зачастую ироническая, но даже в самой иронии своей носившая отпечаток добродушия.