Фикция

Захотелось спихнуть туда же и остальные.

Было обидно. Где-то внутри опасно затлел фитиль, ведущий к взрыву. Но секунды дипломатично замедлили бег, давая нам возможность помириться. Я вынужден был признать: Адель была права – и про работу (будь она…) и про халат (чтоб ему…).

– Помнишь, – решил я взять себя в руки и плавно отвести беседу в другое, более спокойное русло, – я играл в э-клубе в шахматы с одним типом; я его ещё называл «номер на груди», потому что все данные о нём были засекречены, и он выходил на связь под кодовым номером, так что в клубе никто о нём ничего не знал?

– Помню.

А он что, решил рассекретиться?

– Нет, – пытался я держаться зыбкого курса на примирение, – думаю, что с ним что-то случилось. Он не выходит на связь с прошлой пятницы, и все мои послания пока остались без ответа.

– Ну и…

– Ну и жалко, он хорошо играл…

– Ты, кстати, там работаешь или играешь в свои шахматы? – Адель упорствовала, безответственно играя с наполненной электричеством атмосферой…

– Играю в мои шахматы, – окончательно разозлился я и бросил трубку.

Краем глаза заметив, как подбегал к ней наш маленький сын и с жаром что-то сообщал. Теперь-то я знал, что это была очень важная новость[1 - О которой читатель узнает в следующей главе.]. Но рука вовремя остановиться не смогла, опустилась, надавив кнопку.

Я сидел перед погасшим экраном и перегревшимся чайником выпускал пар, думая, отчего же тело отстаёт от мозга, откуда в нём берётся эта самостоятельность или, наоборот, инертность.

Адель в эту секунду гладила малыша по голове и дипломатично поясняла, что папа повесил трубку потому, что у него много дел…

После этого нашего разговора, который не длился, пожалуй, и двух минут, день закис. Свернулся, как молоко. Зато с него и начались-таки приключения…

Воспоминание пятнышком вилось вокруг электрической розетки. Я вздохнул и попытался перевести взгляд в иное место, перевалился на другой бок. Но с другой стороны было не лучше: там тонким параллелограммом выделялся контур герметичной двери с очень неприятным, как напоминание об ушедшей в прошлое свободе, глазком смотрителя.

Здесь, в этих белесых, словно грязный пластик, стенах камеры приключения мои, кажется, заканчивались. Оставались одиночество настоящего и сумбурные мысли о прошлом и будущем…

Кстати, в будущем меня, конечно, отпустят. Зачем я им нужен. Вероятно, будет настоящий судебный процесс. И на нем все будет не так глупо, как в увиденном бреду.