Колумб

В Португалии я попробовал разделаться с ним. Но мои агенты опростоволосились. Коломбо устроили засаду в Лиссабоне. Но он сумел отразить первые удары, а потом к нему подоспела поддержка. После этого он передал документы на хранение казначею. Я полагал, там они и остались, когда комиссия отвергла его предложение. Но он каким-то образом вновь заполучил их. И едва ли мы сможем отнять их у него силой.

Саразин задумался.

– Вынесем вопрос на Большой совет, – наконец изрёк он.

– Если я бессилен, то чем поможет Большой совет?

– Республика может купить его.

У каждого человека есть цена.

– Было и такое. Коломбо выгнал моего человека. Этого и следовало ожидать. Если у тебя есть возможность открыть империю, этим можно поступиться, лишь получив империю взамен. Так что мерзавец знает себе цену.

Саразин нашёлся и здесь.

– Так перекупи его у Испании. Найди его, и пусть он откроет Индии для Венеции.

– А какая нам от этого будет выгода? По единожды проторённой дорожке устремится весь мир.

– А разве мы ничего не сможем приобрести в той империи, которую он грозится открыть?

– Я не могу полностью полагаться на его слова.

То, что есть у нас сейчас, – это реальность, и мы не можем отказываться от неё ради призрачной мечты.

– Ну, тогда я сдаюсь. Больше мне предложить нечего.

– Мне, к сожалению, тоже, но мы должны найти выход и растоптать этого авантюриста. Подумай над этим. А пока, – он приложил палец к губам, – никому ни слова!

Глава VI. Ла Хитанилья

Театр, основанный Анджело Рудзанте в Сала дель Кавальо, процветал.

Растущая популярность постепенно привела к тому, что чернь, поначалу заполнявшая театр, уступила место аристократии, и скоро на скамьях восседал цвет общества Венеции.

Верным поклонником театра стал и дон Рамон де Агилар, граф Арияс, посол Кастилии и Арагона в Венецианской республике. Пренебрегая мнением окружающих, гордый кастилец, презиравший всех, кроме испанцев, в отличие от Саразина ходил в театр открыто, не делая секрета из того, что Ла Хитанилья всё более притягивала его к себе.

После завершения её выступления он обычно уходил, не обращая внимания на ахи и охи зрителей, перед которыми выделывал чудеса канатоходец Рудзанте. Кое-кто, правда, говорил, что дона Рамона влекла в театр возможность услышать родные испанские песни, а не сама певица. По правде же говоря, у него не было музыкального слуха, а в красоте он разбирался и мог представить себе, какое блаженство сулят чёрные, жаркие глаза Ла Хитанильи.