Четки

– Секс тоже заключается в близости.

Она пожала плечами.

– Речь шла исключительно об удовольствии. Я просила их ничего не говорить.

– Поэтому у тебя нет детей, – психоанализатор сложил пластинки в выражении сочувствия. – Чего ты ждешь от нашей терапии?

– Я понимаю, чего мне не хватает в жизни. Все больше и больше. Я хотела бы влюбиться. Нет, не так… Я хочу ощутить потребность в любви. А потом влюбиться.

– Откуда ты знаешь, что тебе нужно, если никогда не испытывала этого чувства?

– Испытала.

Недавно.

– Каким образом тебе это удалось?

Она на минуту задумалась.

– Не могу сказать.

* * *

Повонзковское кладбище стало в три раза меньше после Перемен. Забытые могилы исчезли, освобождая места для живых. Жизнь обычного человека подытоживала алюминиевая урна в маленькой бетонной нише, в одном из стеллажей длиной в полкилометра.

Более рациональная переработка тела на компост оказалась культурно неприемлемой. Обязательна была высокоэнергетическая процедура кремации, при которой значительная часть пыли улетучивалась через дымоход – ее изначально было больше, чем могла вместить в себя маленькая банка.

Человеческий прах улетал в атмосферу, чтобы анонимно опасть в виде мутного дождя и впитаться землей, одеждой и волосами живых, осесть горьким вкусом на их губах.

Да, подумал Харпад, все мы крутимся в инбридинговых консервах, вдыхаем чужое дыхание, едим то, что когда-то уже переварили. Так было и раньше, когда еще существовала планета Земля, но тогда у нас было неизвестное безграничное пространство.

Пространство – слово, значение которого изменилось после Перемен. Когда-то давно пространство передавалось взмахом руки, указывающим на бесконечность за горизонтом. Сейчас – едва ли жест ладонью.

Повонзковские стеллажи строились параллельно оси Кольца, чтобы избежать искривления перспективы. Они создавали впечатление идеально прямых, серых монолитов с нишами, ждущими каждого жителя Кольца Варшава. Это единственное кладбище, каждый попадал сюда.

Харпад не мог отделаться от мысли, что это место предназначено для него.

Облака, отсутствие деревьев угнетало еще больше. Он шел вдоль алюминиевых рядов и выискивал недавние даты смерти. Он запоминал фамилии. Иногда возле урны размещалась фотография, он с неохотой всматривался в нее. Старался не поддаваться царившей здесь атмосфере. У него было задание. Больше всего его угнетали пустые ниши, которые ждали погибших в аварии, от инсультов или инфарктов.