Прикосновение к любви

Только в колечко не каждый платок пройдёт. Разве что паутинка, она потоньше.

– Много ты знаешь, пострел!

– Папаша, не заливайте нам. Зимний платок ни за что в кольцо не пройдёт. Молодой человек точно говорит. Вон, у женщины спросите. Ну-ка, гражданочка, что вы скажете? Платочки, поди, носите?

– Ну, когда ниже минус пятнадцати, только в платочке и хожу.

– Так скажите уважаемому ветерану, проходит ли платочек в колечко?

– Вы знаете, я как-то не пробовала… Но паутинка точно пройти должна.

– Отец, нас трое, а ты один.

Стало быть, народным голосованием постановляем: не проходит!

– Скажи-ка, дочка, а на тебе колечко есть обручальное? Замужем, поди?

– Разведена я, но колечко имеется, на другой руке ношу.

– Приготовь-ка мне колечко, дочка, я этим всезнайкам нос утру. Как зовут тебя, красавица?

– Любой зовут. Интересно, что у вас там за платочек?

Максиму тоже стало интересно, поездка обещала быть нескучной. Дед повозился со стареньким чемоданом, пощёлкал замочками, порылся.

Достал аккуратно свёрнутый и перевязанный шпагатом свёрток.

– Ишь, моя как замотала.

– Да ладно, отец. Оставь, мы тебе верим.

– Правда, не открывайте, хозяйка ваша старалась, заворачивала.

– Э-э-э, нет! Иваныч сказал – и точка! – Дед шлёпнул ладонью по столику. – Нож или ножницы есть у кого?

– У меня есть, вот, возьмите. – Максим протянул ветерану перочинный нож.

– Ты что, бандит, с ножом ездишь?

– Да вы что, дедушка? Я ж в дороге, нарезать чего, где ж я нож искать буду? Я ж по вагонам-ресторанам не хожу.

– Смотри у меня! Ладно, давай!

Дед аккуратно перерезал шпагат, развернул целлофановый пакет и уже из него вытряхнул на столик завёрнутый в газету свёрток. Пошуршал газетой, встряхнул и представил на всеобщее обозрение тёмно-серый красавец-платок.

– Во! Чистая ангорка! Да ты не робей, пошшупай.

– Какой красивый! Можно я примеряю?

– Давай, дочка, накинь. Во! Это я понимаю! Ну просто русская красавица!

Люба действительно смотрелась великолепно.

Платок здорово оттенял её белое лицо с ярко накрашенными губами и придавал облику этакую домашность. Женщина с бокового сиденья повернулась в сторону Любы.

– Вот это красота! Можно пощупать?

– Пошшупай, пошшупай, – довольно усмехался Иваныч.

– И почём же красота такая?

– А это не на продажу. Невестке везу. Ей к зиме рожать, вот пусть себя и ребёночка кутает. А когда бабка на продажу вяжет, то и по сто двадцать, и по сто тридцать продаём.