Против всех

Меня спасли.

– Так… и кто же тебя спас?

– У них своя организация. Они охотятся на вампиров. И если бы я не видел все своими глазами, брат, то не рассказывал бы тебе все это. Меня хотели принести в жертву. Жутко. Кроваво. Медленное расчленение заживо. Ты представляешь это?

– Нет.

– Но ты видывал жуткие вещи, что творит человек на войне.

– Видывал.

– Теперь смотри.

Я расстегнул толстовку до живота. Корявый, неровный, уже не открывающийся, но и не заживший до конца, рубцеватый шрам – тянется от груди, почти под шеей, до живота и ниже.

– Все показывать смысла нет. Как ты думаешь, что это?

Степаныч присвистнул.

– Да. Реально походит на попытку прирезать тебя. На очень серьезную попытку. Но с чего ты взял, что это вампиры, а не люди?

– Этого я тебе наглядно показать не могу. Но я все видел. Видел рожи этих нелюдей. Видел тварей, которые мутировали и которых они разводили, как более низшую касту. Это не люди, брат.

– Ну… тебя убивали. Медленно. Ты был не в себе. Привиделось?

– Нет, брат.

Как ты думаешь, почему я пропал после всего этого? От кого скрывался?

– Ну, понятно, что от них.

– Да. От них. И еще… я охотился на них.

– Охотился? Да тебе кукушку снесло, видимо.

– Да, охотился. С теми, кто меня спас. Я убивал этих тварей. Мы их убивали. И всегда – это были не люди. Человекообразные. И еще были не похожие на человека – упыри, словом.

Степаныч помотал головой. Открыл рот, хотел сказать – хрень полнейшая. Но не сказал. Махнул рукой. Я продолжил.

– Я мстил.

Не очень умело. Кое-чему меня научили, чтобы умел выживать. Но не боец я, понимаешь?

– Это понимаю. Остальное – пока еще нет.

– Но ты веришь мне, брат?

– Верю. И ты скрывался, потому что эти твари не могли тебя отпустить так просто. Скрываешься до сих пор.

– Да.

– И почему ты тут тогда объявился?

– Это… Это трудно объяснить. Я долго бесился и пытался привыкнуть к новой жизни. Меня закрыли в этой их организации. Приютили, дали кров. Но по сути это была изоляция. Чтобы выжил.

И стал сильнее.

– И ты… стал? Сильнее?

– Вроде как…

Степаныч помрачнел.

Я продолжал:

– Впутывать родных я не мог. Да и не давали мне выйти на связь. До поры до времени. И то – втихаря. Я держу связь только с тобой…

Я помолчал и сморщился, опустил взгляд. Потому что следующая мысль причинила физическую боль, как и всегда, когда посещала.

– Брат… Как там… Аришка?

Брат тоже выдержал паузу. Тяжелую, тягучую паузу. Мрачную. Потемнел как-то.