Кровь за кровь

– Спасибо, штандартенфюрер Баш, – кивнул Лука. – Думаю, вы только что подсказали название для моей автобиографии.

«Лука Лёве: Такого мы от вас не ожидали». Книгу с подобным названием, пожалуй, будут читать лучше, чем «Мою борьбу»[4 - «Моя борьба» (Mein Kampf) – автобиографическая книга Адольфа Гитлера.]…

Штандартенфюрер СС прочистил горло, взгляд его переместился туда, где под охраной штурмманна СС стояла не-Адель. Её левый рукав был задран: волчья стая мчалась от запястья до локтя, чернея в свете люстр.

– А что насчёт тебя, Заключённая 121358.Х. Никогда не думал, что лабораторная крыса доктора Гайера сможет зайти так далеко. Тебе действительно удалось убедить меня и моих ребят, что ты фройляйн Вольф.

Заключённая? Лабораторная крыса? О чём он говорит?

– Даже после стольких лет, вы, ублюдки, не в силах назвать меня по имени, – бросила не-Адель.

Все мысли о будущей автобиографии вылетели у Луки из головы, когда черты лица фройляйн начали меняться. В мечтательной полутьме сада процесс выглядел иначе, в ярком свете бального зала он был другим – более грубым и настоящим.

Изгибы её лица сдвинулись; все линии азиатского наследия растворились. Волосы вытянулись из черепа – длинные и шелковистые, чисто белые. Кожа стала такой же бледной, без пигментов. А её глаза… они горели. Невероятным флуоресцентным голубым цветом. Яркие радужки Адель рядом с ними умерли бы от стыда.

– Я – Яэль, – сказала фройляйн.

Яааааааа-эль. Это имя было по-своему поэтично – несравнимо ни с одним немецким именем, известным Луке.

Оно также не звучало по-японски или по-русски.

– Меня мало волнует, как тебя звала мать. Мне важнее знать, кто твои союзники. Их имена. Адреса.

Осколки разбитого фужера из-под шампанского хрустели под ногами штандартенфюрера, когда он шёл к Яэль. Та же беспокойная поступь, которую Лука видел у отца. Тот самый шаг, которым отец протаптывал круги на ковре в гостиной семьи Лёве. Который нервировал Луку до зубовного скрежета, потому что он знал, что за этим последует.

Кулак офицера рассёк воздух. Раздался глухой влажный удар, который напомнил Луке о вечерах, когда мать готовила шницели. Она стояла у мясницкого столика, отбивая кусочки телятины, пока они не становились бумажно-тонкими.

Голова Яэль запрокинулась, белые волосы взметнулись. Как знамя, требующее «не сдаваться».

Удар печаткой должен был стать чертовски болезненным, но девушка не издала ни звука.