Моя последняя ложь

Я прочитала о службах Эллисон и Натали в интернете, но и это не ничего не дало. Ведь был шанс, что они остались живы. Мне было все равно, что штат Нью-Йорк официально признал их мертвыми спустя три года. Но их тел не нашли, поэтому мы точно не знали, что с ними произошло.

– Думаю, дело не в этом, – говорю я.

– Так в чем дело, Эм?

– В лагере «Соловей» бесследно исчезли три человека. Ясно?

– Ясно, – отвечает Марк. – Но я чувствую, что ты что-то недоговариваешь.

– Ну ладно, ладно, – я испускаю тяжелый вздох прямо в тарелку, и стол заволакивает паром.

 – За последние полгода я ничего не написала.

Марк пораженно смотрит на меня, будто не верит сказанному:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Значит, ты зашла в тупик.

– Хуже.

Я рассказываю ему все. Говорю, что могу писать только девочек. Что отказываюсь терять их в битве с лесом и диким плющом. Что я смотрю на белый холст день за днем и пытаюсь создать что-то еще.

– Ну хорошо, ты помешалась на этой теме.

– Именно, – отзываюсь я и делаю большой глоток из бокала с вином.

– Не хочу показаться бесчувственным. И обесценивать твои эмоции не хочу. Я понимаю, твои ощущения – это твои ощущения. Я не понимаю другого. Почему спустя пятнадцать лет тебя преследует случившееся в лагере? Ты же толком и не знала этих девочек.

Мой психотерапевт говорит то же самое. Да и как будто я не в курсе, что очень странно фиксироваться на событиях пятнадцатилетней давности. Я была знакома с ними всего две недели.

– Мы дружили. Мне плохо от того, что с ними случилось.

– Тебе плохо, или ты чувствуешь себя виноватой?

– И то, и то.

Я последняя видела их. Я могла остановить их, сказать, чтобы они не ходили туда, куда собрались, чтобы они не делали этого. Я могла доложить Френни или вожатой сразу после того, как они ушли. А я пошла спать. Я до сих пор помню слова Вивиан, они звучат у меня в голове.

«Ты еще слишком мала для этого, Эм».

– И ты боишься, что почувствуешь себя еще хуже, если примешь предложение Френни.

Вместо ответа я тянусь за бокалом, и в вине возникает мое трепещущее отражение.

Я утыкаюсь в себя взглядом, пораженная. Неужели я и правда кажусь настолько грустной? Должно быть, да. Марк смягчается и говорит:

– Это естественно. Твои друзья погибли.

– Исчезли.

– Но они мертвы, Эмма. Ты же знаешь это? Самое худшее уже произошло.

– Есть кое-что похуже смерти.

– И что это?

– Неведение, – отзываюсь я. – Именно поэтому я рисую девочек. Но я больше не могу.