Слон меча и магии

Прочие южаки зашуршали арбалетами.

– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.

Южаки замерли в боевой готовности.

– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!

Коста улыбнулась. Той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.

– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В её глазах была… Радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мне место, а ты… Ты останешься в таборе, где место тебе.

Уши отказывались принимать её слова.

Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.

– Нет! – я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!

– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно. Но это пройдёт. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…

– Чёрта с два! Всё не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!

– А её и нет, – Констансия закатила глаза.

 – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире. Они только разрушают.

Я начал терять терпение. Ладони потели кипятком.

– Да при чём здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как заворожённый смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой.

Звякнула скоба арбалета – краткий присвист – грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало прошло насквозь, да так и осталось внутри.

Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось всё тише и тише. Из груди торчало жёсткое тёмно-синее оперение.

А я лежал на спине и смотрел в чёрное, щедрое на слёзы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала моё горящее, поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать.

Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать.

Торопиться было некуда.

Для меня во всём мире осталось только это скорбное небо.

Ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, хорёк, – прозвучал гробовой голос где-то над, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки.