Слон меча и магии

Но ты-то почему средь бела дня?

– Так я же это… ещё не взрослая.

Ирка виновато улыбнулась. Ух, как она ненавидела себя сейчас за это! Какого чёрта она пытается оправдаться?

– Вот повзрослею чуть-чуть и…

Она вытащила руку из холодной воды. Нет, не хочет она взрослеть! Стать такой, как мать или сестра, вечно прятаться, думать только об одном… И ни прогулок тебе, ни света солнца, ни велосипеда.

Пятно совсем побледнело, стало едва различимым. Ирка очень боялась, что ничего не выйдет и рука продолжит гнить, начнёт болеть, а потом отвалится в самый неподходящий момент.

Слишком много перед глазами подобных примеров.

– Повзрослеет она! – буркнул водяной. – Аккуратнее там в деревне. Чужие разгуливают, будто у себя. Не деревня – проходной двор!

Ирка задержалась на берегу, глядя, как медленно и величественно погружается на дно пруда заросшая тиной голова. Потом вернулась к обочине, поставила на колёса свой велосипед и пошла с ним по едва заметной, скользкой от недавнего дождика тропинке.

Весенний лес гремел. Он полнился птичьими голосами, каждая пичужка старалась изо всех сил. Ирка вбирала всё в себя, как губка, – и цветущий мох, и шершавую кору деревьев, и облако там, над пригорком, больше похожее на гору взбитых сливок. Она миновала целую рощицу из груш – молоденькие, но уже одичавшие деревца стояли все в цвету. Тяжёлые подвенечные кружева клонили к самой земле тонкие ветви.

«Я жива, – подумала Ирка. – Я жива и живу, несмотря ни на что».

Она отвела со своего пути усыпанную цветами ветвь.

Перед ней был старый, разрушенный дом. Крыша его поросла мохом и давно обвалилась, печная труба ещё держалась, но из неё торчала лихая, неведомо как попавшая туда берёза. Дом стоял здесь день за днём, год за годом, лишённый жизни, но жизнью тут всё-таки пахло. И не просто пахло – прямо-таки разило.

Ирка остановилась и тут же бесшумно отступила в тень. Ноздри её возбуждённо раздувались. У крыльца, повернувшись к ней спиной, топтался человек. Это от него шёл такой запах: запах разогретой кожи, пота, речного ила, – вон, сапоги все в грязи! И тонко-тонко, почти неощутимо – запах железа – бегающей по жилам крови.

Человек замер. Само собой, почувствовал её. Они всегда чувствуют, когда она смотрит. Ирка затаилась, пытаясь слиться с тенью, раствориться в лесной глуши. Она хранила гробовое молчание, но сердце, бешено колотившееся в груди, стучало так, что, казалось, стук этот разносится на весь лес.

– Эй! – сказал человек.