Чужестранцы

Не Яню Вышанину пред оборотнем дрожать.

«Что есть худо? – грозный вопрос ударил Яня, как тяжкая булава, – Мыслишь, ты еси добро, а аз худо? А кто ты сам-то, вещий Янь, Янь-чародей? Не богу ли моему услужаешь?»

Пасть чудища снова раскрылась и захлопнулось так, что зубья клацнули. Потупился Янь. Тёмная туча окутала его, окатив душу злой печалью. Жизнь его прошла перед глазами, а было в ней всякого много, тёмного и страшного тоже.

«Иди ко мне на службу, болярин, – искушал зов в душе Яневой. – Сяду на стол златой, а ты первым воеводой моим будешь.

Нами Русь устроится».

Нежданно налетел порыв ветра. Зашелестел ясень, встревожено и гневно. Поднял голову Янь.

– Нет, княже, – тихо произнёс он. – Бог твой в бездне сидит, и сам он бездна. А мой Бог – Христос на небесном престоле, славим от ангелов. И не бывать согласия меж бозями нашими во все бесконечные веки.

Люто кинулся коркодел на боярина, ища пожрати его. Вскинул Янь чекан и со всей силы опустил на бугристую башку чудища окаянного. Мрак настал в мире.

И настал свет. Стоял Янь по-прежнему перед ясенем, на котором только что повесили люди волхва, и день был в мире, и солнце сияло, и искрилась гладь Белоозера.

Минуло злое наваждение. Но знал Янь, что не сном пустым оно было и что пре их с князем Полоцким, чародеем и воем, лишь начало положено.

«Чему быти, тому не миновати», – про себя сказал он, всей грудью вдохнул дух мира, для души сладостный, и махнул отрокам.

Они удаляли под прохладный полог лесов, и провожали их растерянные, но вновь вольные люди, спокойное озеро, сияющий ясень, победительно блистающее небо и солнце – глаз Митры, иже рекомого Хорсом, пристально следящий за вещим певцом и могучим воином именем Янь.

Герман Чернышёв

Беспробудная бессонница

1

Вокруг стояла испуганная тишь. Заботливо обстриженный высокий кустарник тянулся вдоль просёлочной дороги, огибающей дом с низеньким белым заборчиком. Тёмно-серое небо хранило безмолвие. «Кажется, будет дождь, – подумал Келли, глядя на влажные доски веранды, перед тем, как постучаться в дверь.

Он не помнил, долго ли плёлся по дороге, но он очень устал. И устал даже не оттого, что плёлся, а оттого что не помнил. – Куда все подевались?» Никто не отпер. Келли показалось, что это не первое жилище, в которое он стучится.

– Чего надо? – послышалось из-за двери, белой, как и забор. Говорила, по всей видимости, женщина.

– Куда все подевались? – спросил Келли и перемялся с ноги на ногу.