Суперлунные истории

Голоса… Визгливые, надменные, требовательные. Стайкой шумных птиц покупательницы сгрудились вокруг вешалок, будто голуби, которым чья-то щедрая рука бросила горстку крошек. Особый ажиотаж происходил в отделе распродаж – десятки жадных ручонок сталкивались друг с другом, отдёргивались друг от друга, придирчиво мяли ткань, то и дело сдёргивали со штанги вешалки, примеряли кофточки и платья.

– Мам, я хочу домой! – верещал маленький мальчик, пуская слюни на обсосанный почти до палочки чупа-чупс.

– Сейчас, сына, только джинсики померяю! – отзывалась мать, разглядывая ценники с перечёркнутой фломастером ценой.

Толпа… Впервые Лиза сумела осознать её уродливость, ещё когда была ребёнком. Когда они с бабушкой возвращались с лесной прогулки, то проходили мимо железнодорожных путей. Обычно перрон не был забит людьми, и только пара-тройка пассажиров лениво слонялась по платформе, ожидая своего поезда. Но однажды, только приближаясь к железной дороге, Лиза увидела, что на перроне стоит много народа.

Толпа растекалась по краю платформы роем пчёл, гудела и образовывала плотное кольцо, сквозь которое, казалось, не протиснется даже лучик света. Те, что стояли во втором и третьем рядах, силились увидеть то, должно быть, великолепное зрелище, что так манило собой людей, сумевших занять почётные передние места. Старики привставали на цыпочки, молодые подпрыгивали, дети вытягивали шейки и просили родителей приподнять их повыше. Бабушка сжала руку Лизы крепче и ускорила шаг.

– Мария Алексеевна, сколько лет, сколько зим! – окликнул её дребезжащий старческий голос.

Бабушка нехотя обернулась, зачем-то прикрыв внучке рукой глаза.

– Любовь Ивановна, торопимся мы.

– Да тут стряслось-то что… Сто лет такого не было, – не унималась женщина.

Раздался спешный топот. Лиза сдвинула бабушкину руку с глаз и увидела поджарого старика, отделившегося от толпы. Стена из людей на секунду образовала провал, который тотчас заполнился новым страждущим зрителем.

– Женщину… поезд… сбил… – промолвил старичок, с наслаждением растягивая каждое слово.

В его взгляде читалось глубочайшее удовлетворение, смешанное с перевозбуждением. Расширенные зрачки сновали туда-сюда, изучали Лизу, бабушку, Любовь Ивановну и снова Лизу.

– Пойдём мы, мне варенье ещё доварить надо, – с ходу соврала бабушка Лизы.

– А почему сбил, Федь, не знаешь? – спросила Любовь Ивановна.

– Самоубийство. Любовь несчастная, все дела, – с придыханием ответил старик.