Дочки-матери

– Как это – никого нет? – строго переспросила Одинцова, хмуря брови. Он был не первый в ее практике – молодой парень, не желающий жить. Она рассердилась. – А ваши родители?

– Отец умер от инфаркта, а мать… Матери я вообще не помню.

Одинцова пожала плечами.

– Не знаю, не знаю. Тем не менее вас кто-то разыскивает. Вчера я разговаривала с вашим командиром. Пришел запрос из Софрина. Вы ведь из Софринской бригады?

Андрей растерянно кивнул. Какие такие родственники? Кто может искать его после семи лет службы? Это какая-то ошибка.

Если и были у него какие-то родственники, то видел он их последний раз на похоронах отца, пять лет назад. Ему тогда дали короткий отпуск, и он летал на похороны. После этого Андрей не выезжал за пределы Чечни. Он сжился с войной, пропитался ею. Знал, что здесь, в своей роте, он нужен. Необходим. А там он всеми забыт. Если у него и остались какие-то родственники, то они не в курсе – жив он или нет.

– Это какая-то ошибка, – уверенно буркнул Андрей. – Я не знаю никаких родственников.

И не собираюсь ни для кого становиться обузой. А если мое руководство старается, ищет мне опекунов, то напрасно!

Андрей вдруг понял, куда клонит докторша. Они подсуетились. Его же нужно куда-то девать, а девать некуда, следовательно, нужно подыскать каких-нибудь родственников, седьмую воду на киселе, которые согласятся взять его к себе из жалости.

– Я не просил вас об этом. – Андрей почувствовал, что багровеет и начинает тяжело дышать. – Я не хочу возвращаться!

Он снова приподнялся и просверлил взглядом непроницаемое лицо Одинцовой.

Она словно заслонилась от него прозрачной стеной, закрылась наглухо. Это обстоятельство вывело Андрея из себя.

Он пробьется сквозь этот панцирь! Он скажет все, что думает о них, этих дамочках, играющих в мужские игры.

– Здесь мой дом! – яростно заговорил Андрей, чувствуя, как дрожат мускулы рук. – Я хочу, чтобы моя могила была здесь, среди друзей! Там меня все забыли и предали. Сначала – мать, потом – любимая девушка.

Я умру здесь! И точка! Я не полечу ни в какой госпиталь. Мне не надо никакой родни сердобольной!

Андрей не замечал повернутых к нему лиц, не видел ходячих раненых, столпившихся в проходе. Он видел только бледное непроницаемое лицо докторши, ее сузившиеся глаза, темные точки зрачков. Если бы она не перебила его, заговорив негромко, но жестко, он наговорил бы ей гадостей.

– Прекратите истерику, Голубев, – четко произнесла она, еще больше бледнея.