Голубка

О, как в эту минуту Татьяна Ивановна ненавидела этого негодяя, этого смазливого сосунка, сына Кузнецовых, который так нагло взял то, на что должен был взирать издали, с трепетом и благоговением! Этот сопляк воспользовался наивным первым чувством чистой девочки и теперь ни при чем!

Ее дочь должна выносить такие муки, должна перенести весь позор одна, а он останется в стороне? Как бы она хотела, чтобы он сейчас оказался здесь, рядом, и его родители тоже…

Кулаки ее побелели от бессилия и ярости. Ну ничего. Он будет наказан, хотя и не узнает об этом.

Его ребенок, его кровь, будет расти в казенном учреждении, не зная родителей! И этот грех целиком ляжет на его совесть! Ведь как сопляк выразился в письме? «Реши проблему, сама знаешь как…» Да нет у него никакой совести!

Татьяна Ивановна не могла больше сидеть без движения, она вскочила и пошла по коридору, осторожно ступая. Крики из родовой то затихали совсем, то вдруг возобновлялись с новой силой, и казалось – не будет этой пытке конца. И не у кого было спросить – почему так долго, и почему ничего не сделают для облегчения страданий ее девочки, и почему…

Больница спала.

Была глубокая ночь. Чернильное небо за окном равнодушно взирало на терзания супруги генерала.

Она, впрочем, держала себя в руках. Недопустимо позволить себе расслабиться, закиснуть, предаться сентиментальным размышлениям. В голову лезли мысли о Пете, о том, как она сама рожала Лерочку, как утром Петр Дмитриевич, тогда еще капитан Подольский, притащил под окно ведро цветов.

Это было перед самой войной.

Нет, неподходящие мысли, Татьяна Ивановна их решительно отогнала. Она обратила внимание, что вдруг стало слишком тихо. Пока она отвлеклась на воспоминания, крики стихли. Теперь ничто не нарушало сонную тишину больницы. Татьяна Ивановна осторожно пробралась по длинному коридору к родовой. Встала у стены, прислушалась. Из палаты доносился писк, наподобие писка котенка или птенца. Звякали инструменты, был слышен плеск воды. Сколько так простояла Лерочкина мать с гулко бьющимся сердцем? Ей самой показалось – вечность.

Наконец дверь открылась, вышла медсестра в марлевой повязке. На руках она держала туго спеленатый сверток. Молча стрельнув глазами, медсестра прошествовала по коридору и скрылась за поворотом.

Вышла врач и, увидев мать роженицы, сказала:

– Идемте со мной.

– С дочерью все в порядке? – робко спросила Татьяна Ивановна, пытаясь заглянуть в глаза заведующей. Тишина в родовой палате пугала ее.