Свидетельница

Ксюшка потянула меня за рукав. Мы пробрались по узкой, кое-как протоптанной в снегу тропинке к покосившемуся строению. Я осторожно постучала в окно. На мой стук выглянул старик, заросший бородой, будто мхом. Он таращился в окно и шамкал губами. Я поняла, что он нас не видит, и шагнула к двери. Ксюшка посеменила за мной.

Чтобы попасть в избушку, пришлось наклониться. В темных сенях пахло прелыми тряпками и мышами. Впереди имелась еще одна дверь, обитая клеенкой. Я толкнула ее.

То, что открылось нашему взору, даже с натяжкой нельзя было назвать жилым помещением: стены, оклеенные газетами, лампочка, сиротливо свисающая с закопченного потолка, единственная кровать с ворохом тряпья на ней.

Сквозь щели в ветхом полу чернела пустота.

Старик, что выглядывал из окошка, ковырял кочергой в печке. Оттуда порциями вырывался черный угольный дым и хлопьями разлетался по комнате.

– Я тебя на улице подожду, – сказала Ксюшка и поспешно вышла наружу.

Скворцов сидел за занавеской, в закутке у печки, и чистил картошку.

– Здрасьте, – смутился он.

– Здравствуй, Паша. Ты болеешь?

Скворцов встал, вытащил из своего закутка табуретку и поставил передо мной:

– Садитесь, Светлан Николавн.

– Ты долго не ходил в школу, я подумала…

Дед закрыл дверцу печки и повернулся ко мне.

– А пенсию-то когда прибавите? – громко спросил он.

– Деда, это не к тебе. Ты иди. Это из школы.

Дед послушно ушел за печку. Ворчал оттуда, как домовой, но не высовывался.

– Так что же ты скажешь, Паша? Почему в школу не ходишь?

– Мамку искал, – насупился Скворцов.

Взял кочергу и помешал уголь в печке. – Вот и не ходил.

– Нашел?

– Нашел.

– А могу я с ней познакомиться?

– Ее нет сейчас. Она ушла.

– А где ты маму нашел, Паша? – осторожно поинтересовалась я.

– Да там… у одних… Пьяная была.

– Сядь, – попросила я и сама опустилась на предложенную табуретку.

Мальчик уселся на койку. Сложил руки на коленях. Я смотрела на него во все глаза, понимая, что должна сейчас ему что-то сказать, в чем-то убедить.

Слов не было, в душе рождалась паника. Мне хотелось схватить Скворцова в охапку и унести отсюда. Куда? Не знаю. В какой-то другой мир, где тепло, уютно. Где можно жить ребенку. Но я сидела на колченогой табуретке и смотрела на его руки, испачканные углем.

– Паша… Ты же понимаешь, тут тебе оставаться нельзя. Ты должен учиться. Спать на нормальной кровати, хорошо питаться. А вот когда выучишься, станешь работать, заберешь к себе маму.