Невозвратимое

«Красный код» предполагает несколько групп по 25 человек, последовательно двигающихся в аномальной зоне. У каждого из них будет при себе взрывное устройство колоссальной мощности. Большинство из добровольцев будут уничтожены фантомом, но если хотя бы один достигнет исходного уровня и активирует устройство, человечество будет спасено. Увы, это лишь предположение, но других вариантов у нас нет.

– Значит, те люди, что войдут в аномалию, будут обречены?

– Да, но они спасут своих близких, спасут свой мир от гибели.

Это неизбежные необходимые жертвы. Мы не имеем права на сострадание и жалость – они не защитят нас от конца света. Мы обязаны попытаться.

Некоторое время мужчины молчали, затем Сорокин тихо проговорил:

– Но ведь если есть хоть один шанс, что вы в своих расчетах допустили погрешность, «красный код» будет чудовищной ошибкой. Бельский не простит этой ошибки вам и тем более не простит ее мне. Генерал не намерен впустую тратить человеческие ресурсы, пока опасность не станет очевидной.

Нужно дождаться следующей волны.

Глядя на побледневшее лицо Сорокина, Вяземский почувствовал отвращение.

«Какой же редкостный идиот, – подумал он. – И непонятно, чего он боится больше: собственной смерти или гнева генерала Бельского».

– А вы что скажете? – обратился профессор к Вершинину.

– Если решение зависит от меня, я предпочел бы все проверить, – растерянно ответил тот. – Я только утром узнал о существовании аномалий, а сейчас должен участвовать в спасении человечества.

При всем уважении, профессор, мне нужно время.

– Что ж, – Вяземский устало пожал плечами. Сегодня убедить их не удастся. Он сделал что мог, но все равно чувствовал себя проигравшим. – Все время, которое нам остается, принадлежит вам. Я попрошу своего ассистента помочь вам здесь разобраться. Мне же необходимо уладить кое-какие личные дела.

Он вышел из кабинета и отправился на жилой этаж. Всего через несколько дней новые аномалии унесут сотни невинных жизней, и почему-то казалось, что виноват в этом именно Вяземский.

Когда-то давно он беспечно решил, что в интересах науки может на время забыть о морали и справедливости. И теперь – перед последней чертой – стыдился собственных решений. Мысли путались, и все вокруг казалось ему лишенным смысла. Даже собственное раскаяние. Разве есть разница, что ты совершил, если вместе с тобой сгинут и палачи, и судьи.