Три желания, или Дневник Варвары Лгуновой

 – Меня отец попросил, он с вашим ректором дружит. Я тогда не решился подойти, а потом работа, переговоры, проекты. А тут снова ты… Я решил, что раз судьба второй раз сталкивает, то… стоит попробовать. Варя, ты извини. Надо было сразу сказать, как-то глупо получилось, неправильно познакомились. Я бы хотел это исправить.

А под неправильным знакомством он наезд на меня или утренний звонок имеет в виду? Не то, чтобы мне это принципиально важно, но так…

Чисто из любопытства.

– Слушайте, Ярослав, может не стоит пробовать, а? – я вздохнула устало и голову к нему повернула.

 – Найдите себе кого-то другого, девушек много, выбор большой. Можно даже опять с исторического. У меня же проблем и без вас хватает. Чего вы… привязались?

– Вы мне понравились. Очень.

Как искренне и честно.

И хамить человеку, который спас Сенечку от удушения, а меня от роли клоуна для зевак, наверное, не стоило, поэтому я промолчала. Отвернулась, чтобы узорчатую тень от раскидистых ветвей, которая вырисовывалась на асфальте, внимательно рассмотреть.

И бьющим солнечным лучам лицо я после подставила, закрыла глаза.

– Признаю, предложение с «Континенталь» было идиотским, – Гордеев, устав сидеть в молчании, вздохнул, помешкал и всё же предложил. – Я понимаю, что навряд ли, но вдруг… Варя, согласитесь, пожалуйста, прогуляться со мной по этому парку…

Парк…

Парк – это не дорогущий ресторан, при названии которого мне совсем не к месту вспомнилось совсем другое.

Спросилось.

– Вы знаете, что ещё раньше называлось «Континенталь»?

Гордеев головой помотал отрицательно, а я улыбнулась.

– Гостиница в Киеве. Там в начале двадцатого столетия останавливался весь творческий бомонд: Комиссаржевская, Мейерхольд, Бальмонт, Мандельштам и даже Шаляпин. Путеводители писали, что «Континенталь» по уровню сервиса легко составит конкуренцию лучшим европейским гостиницам…

Я рассказывала.

А Гордеев смотрел внимательно, слушал, и в тот момент я, пожалуй, согласилась бы, что была красивой.

Блестели обыкновенные серые глаза, искрились, и лицо озарила широкая улыбка. Я знала это, могла представить, потому что так было всегда, когда речь заходила об истории.

Меня словно перемыкало.

Так, что увлеченно вещать я могла часами.

– …его частично взорвали в сорок первом. В первые дни при немцах. Была серия взрывов по всему городу. Крещатик полыхал.