Трое у дверей Вулфа

Но Вулф отклонил их, дав понять, что примет от нее помощь, лишь если сама она примет его условия, и тогда она наконец сдалась. Она позвонит мне, когда договорится с ними. Она встала, собираясь уйти, и вид у нее был такой, будто она зашла сюда, чтобы купить какую-нибудь ерунду, например сумочку, и великодушно приняла совет продавца. Я со всей возможной любезностью проводил ее к двери, проследил за тем, как она спустилась по семи ступенькам с крыльца, и вернулся в кабинет, где Вулф сидел, закрыв глаза и положив на подлокотники кулаки.

– Могу поставить даже деньги, – сказал я.

– На что? – рыкнул он.

– На нее против всех остальных. Она прекрасно знает, у кого есть серьезная причина убить его и даже какая. Стало чересчур жарко, и она решила, что лучший способ уйти от опасности – это подставить кого-нибудь из любимых подруг.

Он открыл глаза:

– Безусловно, она на это способна. Женщина, у которой нет совести, не остановится ни перед чем. Но зачем она приходила ко мне? Почему сама не приготовила свое рагу и не подала полицейским?

– Не знаю, но может, боялась, что они проявят излишнее любопытство, выяснят, каким образом она спасла свою честь и достоинство, расскажут родителям, и отец ее отшлепает.

Должен ли я теперь угадать, почему вы сделали свое встречное предложение, вместо того чтобы заставить ее привести их сюда?

– Она не привела бы их. Она так и сказала.

– Разумеется, привела бы, если бы вы настаивали. Это всего лишь ваша гипотеза. Моя же заключается в том, что вас приводит в ужас мысль о том, что сюда придут сразу пять женщин.

Когда вы велели мне собрать здесь всех двенадцать, вы сами прекрасно знали, что эта задача не под силу даже мне. Ладно, жду инструкции.

– Не сейчас, – пробормотал он и закрыл глаза.

Глава 5

Я поднялся на четвертый этаж старого дома без лифта на одной из Западных Девяностых недалеко от Амстердам-авеню. Не знаю, где там были кухня или спальня – или спальни, – потому что единственная комната, которую я увидел, была та, где мы сидели.

Размера она была среднего, а диван, стулья и коврики выглядели по-домашнему – до той степени по-домашнему, какая появляется тогда, когда мебелью пользуются лет пятьдесят-шестьдесят, причем часто и разные люди. У стула, на котором сидел я, шаталась одна ножка, но это нестрашно, если не забывать об этом и не делать резких движений. Больше меня беспокоил паукообразный столик, на котором стоял мой стакан молока.