ESCAPE. Изгой

И, даже если бы продолжительной паузы в нашем общении, вызванной сменившимся с моей стороны отношением, просто не существовало, его присутствие тут в любом случае воспринималось бы мной как высшая степень некорректности.

После непродолжительного общения с мистером О, которое, при всем моем скептицизме, наконец, вызывало у меня долгожданное ощущение принятия, я осознал, что все же успел совершить множество ошибок. Несмотря на то, что наши встречи с доктором проходили в нейтральных местах (как того и требовала врачебная этика), я подпустил этого человека слишком близко.

Позволил ему помогать в роли всепринимающего «друга», чье мнение о происходящем сменилось на первоначальное, стоило бесконечным поездкам в МёрМёр закончиться. Профдеформация все еще не давала ему принять меня таким, какой я есть. И ни о какой дружбе с тем, кто знал обо мне больше положенного, мне не стоило и мечтать.

Как только «Исповедь» запустилась, Джереми вошел в режим тишины длиною в целых два месяца. За это время мы с Константином успели провести несколько совместных ланчей, в рамках которых ситуация с Германом и Реймондом более не обсуждалась.

Казалось, эта тема была для нас обоих понятна и закрыта, и ничто в действительности не предвещало беды, пока на одном из наших обедов я не додумался сообщить Константину о предстоящей сделке:

«Я планирую пообщаться с Оуэном для того, чтобы восстановить картину событий прошлого».

«Надеюсь, это такая шутка, Боузи».

«Что? Нет, конечно. Как бы там ни было, это касается нас обоих».

«Если ты продолжаешь верить в то, что произошедшее соответствует реальности, а не является плодом воображения человека с заболеванием, похожим на твое, – я буду вынужден вновь настаивать на госпитализации как уже не твой, но все же врач».

Этот человек так часто твердил мне, что способен разделить себя на «специалиста» и «обычного человека», а в конечном итоге оказался недостаточно силен для того, чтобы признать, что это абсолютно невозможно.

Стоило мне лишь заговорить о том, что так упорно отрицалось психотерапевтом, – он ставил под сомнение состояние моего рассудка. И даже если целой кипы вещественных доказательств того, что преследуемые меня образы не были плодом моего воображения, ему было недостаточно, отреагировать с дружеским пониманием этот человек точно был в состоянии. Но оказалось, что все его старания принять мою личную истину, так похожую для него на бред сумасшедшего, имели лимит.