Ночь огня

Впрочем, он не мог сдержаться и, многозначительно глядя на спутников, добавил:

– Хочу представить вам Кемаля и Мурата… Он будет нашим гостем в Миласе… А эти господа – мои близкие друзья. Селим-бей и Акиф-бей… Селим-бей у нас врач, а Акиф-бей – судья… Если вы, не дай бог, заболеете, то отправим вас к Селим-бею, а если, тоже не дай бог, проказничать будете, то – к Акиф-бею…

Сейчас мне пятьдесят. С той поры ни разу не доводилось мне так быстро завязать дружеские отношения. И вот еще что: мои друзья были почтенными господами, я же – неопытным юнцом.

Мы принадлежали разным мирам, которые совершенно не пересекались. В довершение всего, не стоит забывать, что хотя бы формально я считался осужденным, они же – надзирателями.

Каймакам, добродушный веселый человек, обладал низким и приятным голосом – большая редкость для невысоких людей, а точнее, карликов. Но стоило ему разразиться смехом, его голос нет-нет да и становился тоненьким, как звук праздничной дудочки.

Доктор Селим-бей, высокий шатен и друг каймакама, напротив, производил впечатление человека замкнутого, холодного и надменного.

Однако вскоре я понял, что так проявляется его застенчивость.

Селим-бей казался неразговорчивым. Пройдя пятьдесят шагов, он почувствовал необходимость что-то сказать и обратился ко мне со всей серьезностью в голосе:

– Как вам Милас?

– Оттуда выглядит великолепно, – ответил я, указывая на тонкую ленту дороги, которая вилась по вершине соседней горы.

Судья тяжело вздохнул:

– Да, только если смотреть по вечерам…

Каймакам возразил:

– Да полно вам… И вблизи совсем неплохо… Вы, должно быть, других уголков страны не видели… Чего только нет в моем ведении… Город разве что малость неухожен…

– Да бог с тобой, чего ж еще желать…

В тот вечер я впервые прощался с детством, входил в круг взрослых людей.

Теперь и я должен был разговаривать как они. Тоном всезнающего человека я произнес:

– Дай бог, все наладится. Ведь не будет же страна сорок лет на месте топтаться…

Каймакам, должно быть, воспринял мои слова как жесткую критику.

Он остановился посреди дороги, посмотрел сначала на меня, потом на своих друзей, словно хотел что-то сказать, но колебался. Наконец он не выдержал:

– Сынок, мало того, что ты и Кемаль, и Мурат одновременно, ты вдобавок отпускаешь дерзкие замечания… Непохоже, что тебе по чистой случайности была уготована такая участь.

Я совершенно ничего не понял.