Механизмы радости

Все, кроме людей, которые охотятся, когда не голодны, едят, когда сыты, и хамят, когда их не обижают.

– Нас, разумеется, оставят, – тихо улыбнулась она.

– Не возражаю, – задумчиво сказал он. – Все время в нашем распоряжении. Самые длинные летние каникулы в истории. А мы отправляемся на самый продолжительный пикник с корзинками снеди. Только ты, я и Джим. Никакой езды на работу. Никакого «равнения» на соседей. Даже никаких автомобилей. Я бы хотел открыть иной, более старомодный способ передвижения. Большая плетеная корзина с сэндвичами, три бутылки шипучки.

Они долго молча сидели на крыльце; между ними лежала свернутая газета.

Наконец она заговорила.

– А нам не будет одиноко?

* * *

Вот каким было утро нового мира. Они пробудились под нежное звучание земли, которая отныне превратилась в лужайку, земные города погрязли в море осоки, ноготков, маргариток и вьюнков. Поначалу они отнеслись к этому с завидным спокойствием: может, потому что многие годы недолюбливали город; у них было столько приятелей, которые не были истинными друзьями; они жили изолированной, обособленной, замкнутой жизнью внутри механического улья.

Муж встал и выглянул в окно, и очень сдержанно прокомментировал, словно прогноз погоды: «Все исчезли», судя лишь по гулу, который город перестал издавать.

Завтракали без спешки, потому что мальчик еще спал; затем муж откинулся на спинку стула и сказал:

– Теперь нужно составить план действий.

– Действий? Зачем… ведь ты же пойдешь на работу.

– Тебе все еще не верится, не так ли? – рассмеялся он. – В то, что я не буду каждый день сломя голову бежать на работу в десять минут девятого, что Джим больше не будет ходить в школу. Школа распущена для всех нас! Покончено с карандашами, книжками, нахальными взглядами начальника! Нас отпустили, дорогая, и мы никогда не вернемся к скучным глупым порядкам. Идем!

И он прогулялся с ней по замершим опустевшим улицам города.

– Они не умерли, – сказал он. – Они просто… ушли.

– А как же другие города?

Он зашел в телефонную будку и позвонил в Чикаго, потом в Нью-Йорк, потом в Сан-Франциско.

Молчание. Молчание. Молчание.

– Вот так-то, – сказал он, вешая трубку.

– Я чувствую себя виноватой, – сказала она. – Их нет, а мы есть. И… я счастлива. Почему? Мне же полагается испытывать угрызения совести.

– Полагается? Никакой трагедии.