Конечная станция – Эдем

Я считаю распущенностью тратить деньги на ручку, которой неудобно писать, или одноразовые кнопки с серебрением и логотипом; вся эта шелуха засоряет эфир и отвлекает от дел. Но вот кофейный автомат пришёлся весьма кстати.

– Можно?

– Ну разумеется, что вы спрашиваете. А может быть, грог? Я попрошу Монику.

Он сел напротив меня, расставив худые, как у кузнечика, ноги, улыбнулся и ещё раз повторил, с видимым облегчением:

– Как я рад вас видеть, Эрих. Честное слово! До чего же я рад тебя видеть!

– Я тоже.

Я не солгал. Власть меняет людей, но война и фрайкор[1 - Фрайкор, Freikorps (нем.) – свободный корпус, добровольческий корпус. Патриотическое военное или полувоенное формирование.] не забываются. Сколько бы ни пытался вычеркнуть их из памяти, и даже если стереть саму память. Человеческий мозг – странно устроенная машинка.

– Куришь?

– Нет.

– А я научился. Дорваться до тысячи удовольствий и ничего не попробовать? Мы стали жить лучше, Эрих, и веселее, но вряд ли дольше. Извини, я так рад, что болтаю чушь.

А ты ведь совсем не изменился. И, наверное, очень устал?

– Выспался в вагоне.

– О! – он вдруг неожиданно подмигнул. – Секретный шик, высший класс. Почём нынче ракеты?

– Геллер за ящик. Но только если знаешь пароль.

Он засмеялся.

– А я не знаю пароль. «Энциан»? «Тагесблатт»? Я всё позабыл. Позабыл абсолютно всё, когда стал чиновником, Эрих, у меня отрастает брюхо. Помнишь ту медсестричку? Теперь она заведует центром Нохта и снабжает меня снотворным.

И ничего не меняется.

– Правда?

– Ничего.

– Ничего…

Первое впечатление ушло. Незнакомый город вокруг зиял провалами, и этот бывший мертвец чувствовал пустоту. Он хотел говорить с пустотой. Вокруг Вестерхайма громоздилась пустыня, индустриальный плац, наскоро залитый асфальтом.

– Я рад, что ты жив.

Сказал человек, однажды стрелявший в меня.

* * *

Мы прошли в зал.

Музейное эхо отражало шелест шагов. Бессер взял меня за руку, проводя между хлипкими стеллажами с кипами пожелтевшей бумаги.

Бюджет выделялся слишком неравномерно, и отложения прошлого заполняли архивы картонными папками и микрофильмами, издающими запах горелой плёнки.

– Садись.

Он настроил проектор. Аппарат зажужжал, и белое пятно на стене сменилось уже знакомой мне фотографией. В поездке я тщательно изучил все документы.

– Герман Хеллиг?

– Был одним из моих лучших сотрудников.

– Самоубийство?

– Именно это и хотелось бы выяснить.