Созвездие разбитых сердец

Такого потока слез из ее глаз не изливалось даже в момент прощания с Хулио… даже на похоронах отца… Упав на банкетку возле стены, она закрыла лицо руками и рыдала отчаянно, взахлеб, оплакивая все сразу – разлуки, потери, мертвого отца, умирающего Андрея, разбитую любовь, разрушенную карьеру, мужскую жестокость и глупость, женскую доверчивость, свою несуразную жизнь.

К счастью, в это время суток нижний этаж театра был пуст, и гардероб не работал, а что за ней пойдет кто-то из актеров или даже напарница – маловероятно…

Она плакала и плакала, не в силах остановиться, не видя ничего вокруг, и вздрогнула, когда над головой прозвучал резкий, чуть хрипловатый голос:

– Тааак, что это у нас здесь за всемирный потоп? Кого хороним?

Мария испуганно вскинулась и затуманенным от слез взором увидела Антона Войновского.

Он возвышался над ней статуей Командора и протягивал сигарету. Вопрос задал только один:

– Бердянский?

Она слабо кивнула, но тут же спохватилась:

– Ой, нет… нет… у меня… дома проблемы… – и поскорее взяла сигарету, хотя курила очень мало и редко.

– Значит, Бердяяянский. – вынес режиссер свой вердикт, не поверив в запоздалое объяснение. Ну в самом деле, по поводу кого еще в этом театре может рыдать навзрыд красивая девушка, если не Паши-сердцееда?

– Пойдем в курилку, заодно умоешься и расскажешь, что этот грубиян тебе наговорил.

Мало ему Нинки и Фаинки, еще и тебя теперь изводит, Дон Жуан хренов?

– Да… нет, Антон… Павел… я просто ему слегка помешала на репетиции… – она с трудом восстанавливала дыхание и, вытянув из кармана салфетку, некуртуазно высморкалась. – Дадо бде было подождать, пока од закодчит распеваться…

– Не говори ерунды, у тебя точно такой же рабочий день, как у него, у меня и у любого другого сотрудника театра… Если у него корона за потолок цепляется, это точно не твоя печаль, но хамить техперсоналу я никому из моей труппы не позволял, не позволяю и не позволю, запомни.

Будь он хоть заслуженный, хоть народный, хоть еще как титулованный засранец.

Войновский слегка приобнял Марию за плечи; она не любила фамильярности, но отталкивать Антона почему-то не хотелось – его дружеский жест сейчас был той самой поддержкой, которой так не хватало ее одиночеству.