Волк на холме

24—26

– Доброе утро, дорогая… – голос Белинды в телефонной трубке прямо-таки истекал ласковым теплом и материнской заботой. – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо. – Малена инстинктивно взглянула на свое отражение в зеркале и слегка пощипала щеки, чтобы вызвать на них хоть немного румянца. – Все хорошо, Белинда.

– Я что, разбудила тебя, мышка?

– Нет. А что… что ты хотела? – это звучало не очень вежливо, но Малена не видела иного способа побыстрее узнать причину звонка свекрови, ответить на дежурные вопросы и закончить беседу.

– Вижу, ты еще не совсем отошла от лекарств… да, да, не спорь, я слышу по голосу. Я звоню предупредить, что сейчас заеду к вам.

– Заедешь?.. Нет, Белинда, извини, но не надо… это очень плохая идея. Бруно нет дома.

В трубке прошелестел тихий приятный смех:

– Я знаю, что его нет. Он в офисе, на переговорах с американцами. Я потому и звоню – это он просил меня приехать, составить тебе компанию.

– Бруно просил тебя приехать ко мне?

– Да, дорогая.

Я тут совсем недалеко, у моста Субличио.

Во рту мгновенно пересохло, закололо висок, и пульс разогнался, как после быстрой езды на велосипеде. Малена знала, что слова свекрови – наглая ложь, Бруно ни о чем подобном ее не просил, это было совершенно не в его стиле: приглашать в гости кого бы то ни было, не предупредив, а уж тем более собственную мачеху…

С некоторых пор они оба предпочитали держаться от синьоры Грасси на максимальном расстоянии, и та, конечно, знала, что отнюдь не является желанной гостьей в апартаментах на виа Мармората.

Но если Малена сейчас сорвется, уличит Белинду во вранье и прямо скажет, что не собирается открывать ей дверь, дальнейший ход событий предсказать очень легко. Этот «досадный случай» (нет – «позорный случай»! ) станет очередным козырем, очередным неопровержимым доказательством, что «жена Бруно психически нестабильна» и, если не принять срочных мер, ситуация будет только ухудшаться…

«Я прошу тебя, Филиппо, подумай, что еще может натворить жена твоего сына… какой урон ее поведение наносит всей нашей семье»… – и так далее, до бесконечности.

Тонкий и нежный яд речей преданной супруги будет капля за каплей сочиться в уши синьору Гвиччарди-старшему, проникать в мозг, пока отец не подступит к сыну с жестким требованием немедленно развестись – или взять «эту полоумную» под опеку и поместить ее в лечебницу определенного профиля.