Волк на холме

Не езда, а наслаждение!

Будь он один, воспользовался бы этим на полную катушку: закурил, врубил погромче стереосистему, какой-нибудь рок – «Скорпионз», «Металлику» или «Пинк Флойд», или новый альбом Джанны (11) и полетел на максимальной скорости, прямо на горизонт, где клубились лиловато-черные облака и полыхала зарницами первая весенняя гроза…

Но у него в салоне сидело двое пассажиров, одна спереди, другой сзади. Малена и Центурион.

Парочка трещала без остановки, как сороки, с того момента, как Бруно вышел из ресторана и коротко поцеловался с женой где-то у передней дверцы; теперь же он нависал над спинкой ее кресла, обнимая подголовник, а она все время оборачивалась, да так «умело», что загораживала Луке боковой обзор.

Потеряв терпение, он грубовато попросил ее не вертеться и постарался напугать:

– А ну-ка, сиди спокойно! Скорость за сотку, резко тормозну – выскользнешь из-под ремней и улетишь под торпеду…

Это было полной чушью, Малена вертелась не так уж сильно, ремни держали надежно, и тормозить резко он не собирался, но, черт побери, она его в самом деле отвлекала, хоть и по другой причине…

Бруно почему-то не одернул наглеца-водителя, загадочно смолчал, и вряд ли из мужской солидарности.

«Косяки мои считает, наверняка… чтобы потом сразу красную карточку влепить.»

Малена смущенно сказала:

– Извини… – и с четверть часа сидела ровно, как примерная школьница, сложив руки на коленях.

Принцу же лучше не стало, потому что муженек и женушка продолжали увлеченно общаться и выглядели полностью поглощенными друг другом, в то время как ему приходилось оставаться безмолвным придатком к баранке, педали газа и тормозу. Да еще против воли слушать супружескую болтовню, ведь затычек для ушей у него не было.

Сперва Бруно рассказывал, как прошел день в офисе – с кем встречался, какие вопросы решал, и непринужденно упоминал то Берлускони, то Ротшильда, то какого-то арабского принца с непроизносимым именем, то Дино Дзоффа, который прислал Центуриону и его папаше приглашение на лациальскую тусовку в клубе… (12)

На этом фоне жалоба Бруно на отца, что из тиранической прихоти (ей-Богу, он так и сказал – «тираническая прихоть!») ссылал сына в Нью-Йорк, показалась Луке легковесной, как фальшивая монета, и столь же уместной, как детская губная гармошка на ревущей трибуне во время дерби.