Весы Великого Змея

Вначале он завлекает вожака этих смертных в ловушку, затем оставляет меня и Гулага – от коего ныне осталась только зловонная лужа – обороняться от совокупной мощи ангелов и демонов в одиночку…

– Вот, значит, как он могущественен…

Тон Диабло не оставлял ни малейших сомнений: владыка весьма и весьма заинтригован. Гибель прислужника братца, Баала, не огорчила его ни в коей мере – лишь подтвердила, что в солдаты люди вполне годны.

– Оный продолжил бы бой – Астрога страшится лишь своего господина, но Люцион отослал меня прочь и скрыл от моего взора столкновение с Ульдиссианом!

– И после этого смертный еще не наш?

– Нет, в том-то и дело! И не далее, как прошлой – по времени Санктуария – ночью разорил еще один храм! Но мало того, что Люциону это словно бы безразлично – в последнее время оный его даже не видит… вторая загадочная отлучка! Наши смертные слуги оставлены без пригляда – а ничего хорошего из этого наверняка не выйдет, однако оный должен сидеть и ждать, сидеть и ждать, тогда как сейчас столькое, столькое можно сделать!

Умолкнув, арахнид принялся ждать от Диабло ответа, однако ответом ему было лишь молчание.

И вот, наконец…

– У тебя есть что-либо на уме, козявка?

– Да, о повелитель мой, о Диабло… если мне, ничтожному, будет позволено действовать по собственному разумению… и, может быть, выйти за рамки того, что придется по нраву благородному Люциону…

Снова молчание.

– Говори же, таящийся в сумраке, рассказывай, мой Астрога…

И арахнид с едва скрываемым торжеством начал рассказ.

* * *

В пути сквозь джунгли Мендельн держался необычайно молчаливо даже для себя самого – настолько, что Ульдиссиан не мог этого не заметить. Взглянув на брата, приметил он и еще одну странность: смотрел Мендельн прямо вперед, как будто боялся, устремив взгляд в сторону, увидеть что-нибудь нежеланное.

К несчастью, целиком сосредоточиться на Мендельне Ульдиссиан не мог: слишком уж многое тревожило его разум, причем опасности, ждавшие путников впереди, являли собой лишь одну из тревог.

Серентия явно дала понять, что открыта для его ухаживаний, и Ульдиссиану чем дальше, тем сильнее хотелось этим воспользоваться, но ведь, поступив так, он втопчет в грязь память о лучшем друге…

Досадливо крякнув, Ульдиссиан – в который уж раз – велел себе выкинуть сей предмет размышлений из головы.