Кровавое наследие

Внезапно левая рука сама собой метнулась вперед и латная перчатка с такой силой хлопнула по стойке, что трактирщик подпрыгнул. Сидящие за столами люди вскочили на ноги, кое-кто потянулся к оружию.

Перчатка дернулась в сторону… оставляя на деревянной столешнице старую, но, несомненно, золотую монету.

Придя в себя, Норрек заявил:

– И комнату.

Он чувствовал, что каждая пара глаз посетителей сверлит монету. И вновь ветеран безмолвно выругал проклятые доспехи. Если они могут извлекать богатство из воздуха, то могли бы сотворить по крайней мере что-нибудь менее обращающее на себя внимание, чем золото.

Он опять пожалел, что при нем нет меча или хотя бы доброго ножа.

– Мясная похлебка в горшке. – Медведеподобный гигант мотнул головой в сторону кухни. – Занимай комнату на втором этаже. Первая направо.

– Я поем там.

– Как хочешь.

Хозяин исчез на пару секунд и вернулся с миской, в которой плескалось какое-то месиво, воняющее еще хуже, чем он сам. Тем не менее, Норрек принял варево с благодарностью – муки голода стали уже невыносимыми, и, если бы ему снова предложили, солдат бы не отказался сейчас и от изувеченной бесами козы.

С миской в руке Норрек проследовал в указанную трактирщиком комнату. Поднимаясь по скрипучей лестнице, он уловил звуки начавшейся в общем зале негромкой беседы. Свободная рука сжалась в кулак. Золотая монета прочно засела в умах собравшихся внизу.

Комната оказалась в точности такой, как ветеран и ожидал, – гнетущая, мрачная, пыльная коробка с окошком до того грязным, что увидеть через стекло, что творится снаружи, совершенно не представлялось возможным.

На вид кровать вот-вот развалится, а когда-то белые простыни давно и навечно превратились в серые. Единственная масляная лампа освещала небольшое пространство вокруг себя, а остальная комната была погружена во мрак.

Ни стола, ни стула не наблюдалось, и Норрек угрюмо сел на кровать, принявшись черпать ложкой из миски и отправлять содержимое в рот. Во всяком случае, на вкус похлебка оказалась менее мерзкой, чем можно было ожидать, да и выглядела достаточно свежей, чтобы по крайней мере не отравить человека насмерть.

По мере того как желудок наполнялся едой, сон все сильнее и сильнее давал о себе знать. Норрек боролся с собой ровно столько, чтобы расправиться с похлебкой, и в ту секунду, когда миска опустела, он уронил ее на пол и откинулся на спину. В глубине сознания продолжало теплиться беспокойство о людях внизу, но усталость вскоре одолела тревогу.