Ночные всадники. Нарушители закона (сборник)

Я видел ад в этом ранчо! Вы спросите, почему они это терпят? А потому, что для них не найдется работы в нашей стороне после того, как с ними разделался Джулиен Марболт. «Где ты работал раньше?» – спросит какой-нибудь управляющий. «В Москито-Бенд», – ответит рабочий. «Проваливай, – скажет управляющий. – У нас не скотобойня!» Вот что такое Москито-Бенд, – закончил Шеки, с удивительной точностью плюнув через буфет прямо в плевательницу.

– Правильно, – подтвердил Твирли со смехом.

Разговор на время затих, пока Айк Карней наполнял стаканы.

В комнате становилось темно. Треслер курил и раздумывал, стараясь отделить факты от вымысла в рассказе Шеки. Наконец он снова заговорил, и все глаза опять повернулись к нему.

– Разве нет закона? Никогда не поверю, чтобы люди сидели сложа руки при таком обращении.

Его слова относились непосредственно к Шеки.

– Закон! – воскликнул плотник. – В этих краях мы еще не знаем закона. Может быть, он придет, но пока что для нас существует один закон, тот, который сидит у нас на шее.

Да, Джек Гарнак – скотина, каких мало, и по силе стоит двоих, а все-таки один раз и он сдался. Скажи, Айк, – с этими словами он повернулся к трактирщику, – ты помнишь тот день, когда Черный Энтони поступил к нему на службу. С Черным Энтони шутки плохи!

– Пожалуй, – подтвердил Айк Карней. – Кроме него, не найдется другого человека, кто потягался бы с Джеком.

Мясник снова расхохотался, а Кабачок молча кивнул головою.

– Кто это Черный Энтони? – спросил Треслер, обращаясь к хозяину гостиницы.

– Энтони? Это конюх Марболта, французский метис. Сильный человек. Я думаю, вы его увидите.

– Одному я не могу поверить, – сказал Кабачок, внезапно оживляясь, – что Энтони способен честно зарабатывать себе хлеб. Больно уж он тихий и скрытный. Кто его знает! Мы слышали о нем кое-что не очень лестное.

Разговор опять замер. Треслер с любопытством поглядывал на своих собутыльников. До сих пор он считал, что цивилизация является неотъемлемой принадлежностью белой расы.

Но теперь он чувствовал, что попал на самую границу культурного мира, за которой начиналась новая неизведанная область.

Он был окружен примитивными людьми, уснащавшими свою речь отборной руганью, с кулаками и револьверами наготове. Быть может, иной благонамеренный наблюдатель причислил бы их к подонкам общества; тем не менее они сами завоевали себе право на жизнь, и эта черта выгодно отличала их от многих тысяч почтенных граждан, живущих по букве закона.