Монстролог. Дневники смерти (сборник)

Не той, что проливалась на поле боя, а той, что пролилась на борту «Феронии», – да еще той, что прольют монстры, которых он так настойчиво стремился привезти на родные берега – жертва, возложенная им на алтарь своей «философии».

Я нашел Доктора в кабинете. Он сидел в своем любимом кресле у окна. Ставни были закрыты, и в комнате царил мрак; я едва не проглядел Уортропа, когда заглянул внутрь. До этого я сперва искал его в подвале, но нашел лишь перевернутые коробки и папки, разбросанные по его столу; потом я был в библиотеке, которая тоже была в беспорядке, и книги валялись на полу повсюду.

Вообще весь дом выглядел так, словно здесь побывали грабители.

– Уилл Генри, – сказал он. По голосу было слышно, что он страшно устал. – Надеюсь, твои заботы оказались более плодотворными, чем мои.

– Да, сэр, – откликнулся я, тяжело дыша. – Я пришел бы пораньше, но я забыл зайти к пекарю, а я знаю, как вы любите его ватрушки с малиной, так что мне пришлось вернуться.

Я купил последние, сэр.

– Ватрушки?

– Да, сэр. И еще я был в лавке мясника и у мистера Фланагана. Он передает вам привет, сэр.

– Почему ты так тяжело дышишь? Ты заболел?

– Нет, сэр. Я бежал домой, сэр.

– Бежал? Почему? За тобой гнались?

– Мне миссис Фланаган рассказала кое-что.

Меня переполнял восторг. Вот сейчас я расскажу ему все – и его меланхолию как рукой снимет, я уверен. А все потому, что я такой умный.

Доктор хмыкнул:

– Что-то обо мне, несомненно.

Не стоит тебе разговаривать с этой женщиной, Уилл Генри. Разговаривать с женщинами вообще опасно, но с этой разговор превращается в серьезный риск.

– Не о вас, сэр. О вашем отце.

– О моем отце?

Я рассказал ему все, захлебываясь и едва переводя дыхание, – о Слайделле и Мейсоне, об агентах Пинкертона, которые рыскали по городу (что подтвердил мясник Нунан и пекарь Таннер), про расхожее мнение, что его отец был сторонником конфедератов, о его замкнутости и тяжелой реакции на падение Юга, и что все это совпадало по времени с экспедицией «Феронии».

Доктор прервал меня лишь один раз – чтобы я повторил имена людей, в сотрудничестве с которыми обвиняли его отца. Все остальное время он сидел и нетерпеливо изучал меня поверх сложенных рук. Я ждал, затаив дыхание, что он скажет в заключение моего рассказа. Я был уверен, что он вскочит с кресла, обнимет меня и благословит за то, что я разрубил гордиев узел.