Последний бой героя

– Ты чего это? – всполошился первый, прочертив у себя по лбу глубокую морщину.

Настюха стала медленно подниматься по ступеням гридницы – деревянным, высоченным, – даже не взглянув на воинов. Из пристройки, – а это была кухня – вышли ещё две служаночки – одна высокая и худая, в белом платке, а вторая – совсем юная и рыжелицая девчушка. Одна несла с собой медную кастрюлю, от которой за версту несло квашеной капустой, а вторая – небольшой деревянный бочонок. По всей видимости, крепкий мёд.

– Да я о том, что кого здесь только нет, – огрызнулся второй.

То ли по той причине, что жарился на улице, а не справлял свадьбу, то ли действительно его что-то волновало. – Ты посмотри, даже этого треклятого… – Он перешёл на шёпот, будто опасался, что его услышат. – Этого треклятого чернокнижника позвали. У него череп на поясе болтается, а его за стол садят!

– Не переживай, Борька, – отмахнулся первый. – И ты за столом будешь сидеть…

– Ох, не нравится мне всё это, чует моё нутро, – сказал Борька, и снова начал озираться,

опасаясь, что тот, о ком он говорил, резко окажется на крыльце.

Но чернокнижника там не было – сейчас он сидел крайне угрюмый среди орущих поздравления гостей. Да, тут было много всяких дружинников в кольчугах, и витязей в кожаных кирасах, и бояр в разноцветных рубахах, и он выделялся из них всех. Прежде всего тем, что он сам был знатным воителем за этим столом – суровым и воинственным. За его плечами были сотни кровавых битв, и он ничего не боялся. Чуть ли не неделю назад он разбивал черепа своим чёрным топором печенегам под Краснопольем, а сейчас уже здесь – развалился на стуле.

Звали его Рогдай. Всякий, кто осмеливался взглянуть на него, отводил взгляд – настолько свирепо он смотрел. Его мертвенно-бледная лысая голова выделялась на фоне его одеяний. Он был одет в чёрную шершавую броню, выкованную из чешуи какого-то гигантского змея, которого он сразил ещё подростком. Правый наплечник гребнем возвышался чуть ли не до уха; левый же спускался до локтя, почти соединяясь с железной чернильно-сливовой рукавицей, которую он не снял даже сейчас – во время пира.

На широком стальном поясе у него действительно висел череп с одной стороны, приделанный к тонкой серебряной цепочке. Жёлтый, потёртый череп с пустыми темнеющими впадинами вместо глаз… С другой же стороны у него висел тот самый наиострейший топор полностью чёрного цвета. Что обух, что узкое лезвие, расширяющееся к концу, – одного цвета; будто уронили его в бочку с чернилами.