Вдребезги

– Желток, – позвал его толстый.

Миша молчал, выбрасывая застарелое собачье дерьмо из рюкзака, слёзы катились у него по щекам, а рот беззвучно искривился.

– Желток! – повторил толстый.

Миша продолжил игнорировать этого ублюдка.

– Слышь, ты чё молчишь, Желток! – заорал толстяк. – Ты оглох?

Он быстро забежал внутрь и пинком выбил рюкзак из рук у Миши.

– Да отстань ты от меня! – заверещал Миша и заревел в голос. – Что тебе нужно? Что?!

Потом он убежал. Убежал, и всё. Бросив ботинки, бросив рюкзак.

Он видел, с каким ехидством смотрели на него старшеклассники и старшеклассницы. И чувствовал себя таким одиноким, таким униженным. Таким одиноким. Таким одиноким!

В этот день они больше не издевались над ним, ведь до слёз его же довели, дело сделано. Хотя и на математике, и на физике, он чувствовал, как на него пялятся его мучители. И пристальнее всех смотрел тот человек, который придумал ему кличку; который придумал ему подкидывать дерьмо; который тыкал его карандашом в спину по средам, оставляя красные точки на его рубашке…

……….

СЕГОДНЯ

8.

Михаил замолчал, вертя в руках смятую пачку сигарет, но продолжал смотреть на пистолет, дуло которого легонько подрагивало.

– Ну и что Вы молчите, доктор? – резко спросил Михаил. – Я в седьмой палате с мечтой о хит-параде… Я буду прыгать на кровати, можно?

– Как хотите, – согласилась Светлана Алексеевна, отсчитывая время до прихода Садовских. Неадекват рассказывал про своё детство где-то минут пятнадцать, не меньше.

 – Ужасная история.

Михаил вымученно рассмеялся, но ничего не ответил.

– Может, Вы мне ещё и сочувствуете?

– Я Вам сочувствую… Как я могу звать Вас? – спросила докторша.

– Никак меня не зовите, – буркнул он. – Я же никто. Давайте, говорите что-нибудь.

Он машинально направил ствол на неё, из-за чего она беспокойно заёрзала.

– Вам надо отпустить прошлое, – аккуратно сказала Светлана Алексеевна, пытаясь добавить в голос мягкости. Ну и, конечно, не смотреть на него своим тяжёлым взглядом, а то он в ней четвёртую дыру проделает.

 – Иначе Вы не сможете быть счастливы.

– Я и так не смогу, идиотка тупая, – он бросил скомканную пачку на пол и достал почти

идентично смятую упаковку обезболивающего. Покрутил в руках, с интересом разглядвая трещинки на упаковке, будто видел в это      й упаковке себя самого.

– Хорошее средство, – сказал он и кивнул. – Но дорогое… Ты бы только знала. То есть, Вы.