Заложница кармы и мистический Овал

– Дотя, отпусти!

– Не отпущу, пока не дашь честное слово, что не уйдешь…

Отец садится на край кровати, и Овал услужливо высвечивает выражение его лица. Слегка прищурившись, он отводит глаза в сторону, чтобы его хитрющая дочка не могла прочесть в них безграничное обожание, которым она умела ловко пользоваться. Отец не имел привычки перебивать, он умел слушать и одним словом направить Ритины мысли в нужное русло, ненавязчиво обучая правильно мыслить и самой признавать допущенные ошибки.

– Маргаритка! (Когда он так меня называл, я чувствовала себя маленькой принцессой, на голове которой красовался венок из настоящих маргариток, – вспомнила теперь уже взрослая Маргарита).

 – Я голоден, как волк. Да и мама меня заждалась. Давай, лежебока, вставай! Пойдем поедим! Тебе это уж точно не повредит!

Мама не одобряла наших ночных «застолий», но молчала, прекрасно понимая, что в обозримом будущем у мужа нет и не будет другого времени для общения с дочерью. В те редкие вечера, когда отец бывал свободен, они с мамой уходили в Дом офицеров, а Риту оставляли одну.

Уходя, мама наказывала:

– Ты можешь немного поиграть, а потом ложись спать. Мы вернемся домой поздно.

Отец же всегда ненадолго задерживался. Он нежно поправлял Ритины вечно торчащие в разные стороны кудряшки, такие же непокорные, как и их хозяйка. Как только за ними закрывалась дверь, Рита давала выход своему негодованию. Ей хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы досадить маме. Схватив подушку, на которой спала, она с силой швыряла ее на пол.

Иногда, когда папы не было дома, Рита сквозь сон чувствовала тепло маминых губ и тихий, как бы извиняющийся шепот. Мамин запах, запах ее кожи еще долго витал над Ритиной постелью. Девочке безумно хотелось, чтобы мамино прикосновение длилось вечно. И она долго лежала, боясь пошевелиться или открыть глаза, а когда их открывала, мамы уже не было, но запах оставался. Над Ритиной кроваткой висел коврик, вышитый мамой еще до рождения дочери. Но тогда это была совсем другая женщина: веселая, задорная, вся сияющая от переполнявшего ее счастья.

– Мамы давно уже нет, а коврик есть. Вещи всегда переживают своих хозяев. Сейчас он висит между кроватками моих девочек, – вздохнула Маргарита.

Их жизнь постепенно налаживалась, хотя на восточной границе всегда было неспокойно, а во время войны – особенно. Там тоже шла война, а война – это огонь, пули, смерть, и никто не был от нее застрахован.

Дом жил коммуной.