Странник. Хроники Альрата

Много тебе делать не придется, милая, будем надеяться, ты хотя бы осилишь то, что от тебя нужно.

– Козел ты, Сентек, – раздосадовано бросает мне в спину Морн.

– Она твоя, когда я закончу, – я пожимаю плечами.

Девушка спрашивает, заплатит ли Морн тоже по двойному тарифу, и тот улыбается как дурак.

– Я заплачу за него, если он дождется, – успокаиваю я обоих.

Хотя Морн вряд ли дождется, вокруг него уже кружится новая ночная фея. Слишком костлявая, плохо держит равновесие, грудь явно искусственная, потому что совершенно непропорциональна остальному телу.

Но Морну уже все равно, он смотрит на нее как кролик на удава. В общем, на эту ночь у нас обоих есть занятие.

Она ведет меня по темным коридорам, мимо завешенных пологами комнат, из которых раздаются крики фальшивого наслаждения. Наконец, она поднимает один из занавесов и манит меня пальцем. Я захожу. Кровать, умывальник и стул.

– Раздевайся, – я кладу деньги на умывальник, двойной тариф, как я и обещал.

Она не приближается, но жадно следит, как я пересчитываю купюры.

– Раздевайся, – повторяю я.

Она скидывает с себя одежду и ложится на кровать в призывную по ее мнению позу. Света мало. Так не пойдет. Я достаю из сумки карманный фонарик и прилаживаю его к спинке кровати. Она, конечно же, интересуется, что я такое делаю. Я не отвечаю. Яркий луч падает на кровать, тени становятся контрастными. Я сажусь на стул, оцениваю ракурс – не подходит. Переставляю стул. Нет, не так… Снова переставляю. Да, так лучше. Она интересуется, что ей следует делать.

Я подхожу к ней, поворачиваю ее на бок, возвращаюсь на свое место, внимательно смотрю на нее.

– Ниже. На свет.

Она покорно двигается. Ракурс прекрасный, я вижу то, что мне нужно. Я подхожу к ней и поправляю левую ногу, потом достаю из сумки альбом и карандаши. Она спрашивает, когда мы начнем.

– Мы уже начали. Если не будешь шевелиться, то получишь свои деньги.

Выражение ее лица становится отсутствующим.

– И все? – спрашивает она.

А что еще? Я смотрю на нее, фигуру, освещенную ровно ниже плеч, пробегаю жадным взглядом по каждому изгибу ее тела.

Хорошо. Очень хорошо. Карандаш скользит по бумаге, я почти не смотрю на него, вижу только плоть. Живую плоть, олицетворение животной похоти, лишенное личности. Я рисую это тело во всех его жалких и возбуждающих подробностях. Делаю плоть похожей на плоть. Рельеф мышц, рисунок вен – почти учебник по анатомии, который вдруг превращается в плавные женские формы.