ВИНА

Мать всегда простит своё дитя, даже если ему под семьдесят.

Сладко зевнув, она подёрнула плечами и, запахнув пуховичок мелкими быстрыми шажками в мягких катаных валеночках просеменила домой. Спать, спать, спать! Сегодня спать, а завтра будет день, и она точно решит, что делать с таким большим количеством свободного времени.

Она достала мамину музыкальную шкатулку, завела тугую пружину и поставила на комод. Мелодия Штрауса, лёгкая и волнующая, закружилась по комнате и всколыхнула детские воспоминания, когда весь мир был большим и чудесным, а мама – молодой и счастливой.

Мама любила Раечку, а Раечка любила мамины платья. Она одевала шёлковое голубое платье в жёлтенький цветочек и залезала на стул. Возвышаясь над рождественским столом с крашенными яйцами и пышным куличом, она читала стихи Чуковского, Михалкова или Маршака. Мама сидела напротив, сложив руки на коленях, и любовалась своей Раечкой, единственной доченькой, такой умницей и красавицей. Будущим министром!

Она нырнула под одеяло и умилённо пригрелась.

Проснулась в хорошем настроении. Нарядно оделась и сходила в церковь. А когда вернулась, всё оказалось по-прежнему: в доме пусто. Она одна.

Набрав пирожков, уселась у телевизора. Употребила все десять. Потом нашла финансовый счёт детского дома в Архангельске и перечислила семизначную цифру.

– Больше не надо, – вразумительно произнесла сама себе. – Чем больше дашь, тем больше украдут.

Раиса Ивановна огляделась: у неё всего было в достатке. Она любила радоваться своему богатству.

Но… не в этот раз. В груди что-то защемило, а в голову полезли нехорошие мысли: что будет с богатством, когда она умрёт? Кому достанется дом, итальянская мебель, венецианская люстра и счёт в банке? Точнее, несколько счетов в нескольких банках!

Вот если бы были наследники! Но наследников не было.

Она походила по дому, посмотрела на своё богатство, и дискомфорт усилился. Вспомнились приписанные премии, бесконечные взятки, незаконное землевладение и малодушие с подчинёнными. Но больше всего она стыдилась своей ссоры с матерью.

Мать была главным её стыдом.

Она остановилась у окна. На ветке, направленной в стекло, сидел воробей и искоса на неё поглядывал: даст тётка пожрать или не даст?

Тётка не поняла. Постучала по стеклу. Воробей вспорхнул и улетел. Ветка качнулась, с неё посыпался снежок. Мелкий, искрящийся, как серебряный дождик.

Женщина восхитилась: “Как красиво!”. И позвонила Равилю.

– Привет, татарин. Жена не вернулась?

– Нет.