ВИНА

– Я тоже еврейка? – спросила девочка и вскинула синий взгляд.

– Ты? – удивилась Сара и оглядела светлые волосы.

– Соня – еврейка. Даже не сомневайтесь, – поспешно заверил Пётр. Он нервничал и для верности ударил себя по колену.

Все с недоумением посмотрели на Петра. Наступила неудобная пауза.

Лера смутилась, покраснела и выскочила из комнаты.

– Что происходит? – забеспокоился Израиль и последовал за дочерью на кухню. За ними засеменила Сара.

Уединившись и прикрыв за собою дверь, родители спросили у дочери: кто эта девочка? И почему она с чемоданом?

Лера расплакалась и созналась: Соня – её дочь.

Ей двенадцать лет. Все двенадцать лет она жила у Иакова на даче.

– Что-о-о! – закричал Израиль. – Что ты сказала?

И это было подобно грому. Лера что-то пролепетала в ответ, но это не было принято. Израиль затопал ногами и застучал кулаком по столу. Сара пыталась успокоить то одного, то другого. Но бесполезно! Крик, визг и рыдания сотрясали воздух. Эмоции зашкаливали. Испепелялась атмосфера.

Искривлялось пространство. Всё происходило так громко и так колоритно, что гости, сидевшие в гостиной на диване, каждый раз вздрагивали, когда зашкаливали децибелы.

Пётр сжимал детские ладошки. Девочка льнула к нему и прятала в предплечье лицо, когда из кухни доносилось: “Как ты посмела!”, “Что ты наделала!”, “Как мы с этим будем жить?”.

– В чем я виновата? – спрашивала девочка, хлопая влажными длинными ресничками.

Пётр её успокаивал:

– Ты ни в чём не виновата. Потерпи немного.

И всё образуется.

Прошёл час, и в дверях появился Израиль.

Соня встала к нему навстречу и вытянулась в ниточку. Она была готова держать ответ. Только за что? За вину своего рождения? Или за проживание без семьи, без заботы, без материнской ласки?

Израиль взял её за плечи и развернул лицом к свету.

– Дай я на тебя посмотрю.

Всмотревшись в белёсые бровки, бордовые щёчки и синие глазки, он провёл рукой по волосам.

– Блондинка?

Девочка вздохнула: блондинка.

– Синие глазки?

Девочка печально кивнула: синие.

Израиль с сомнением поцокал: “Цэ-цэ-цэ”. И наконец заключил:

– Моя порода.

Наклонился и чёрной с проседью бородой пробороздил беленькое детское личико. Поцеловав в лоб, старик воскликнул:

– Нет ничего лучше, чем еврейский ребёнок!

Девочка удивилась, но виду не подала. Держалась строго, вопросов не задавала. Во всём чувствовалась твёрдость характера: в осанке, во взгляде, в тугих косичках и сжатых кулачках.