Миры и судьбы. Том 2

Подобный образ жизни превратил некогда миловидную женщину в сморщенную, пропитую бабу, на которую посматривали с брезгливостью вчерашние любовники. Единственным желающим согреть ее постель оказался бывший зек, недавно отсидевший долгий срок за убийство.

Новый «любовничек» целыми днями сидел в чайхане, жевал нас с нацменами и пил водку с русаками. Только один раз мать Наташки заикнулась о том, что мужчине не плохо бы устроиться на работу. Получив синяк под глаз в качестве ответа, затею с трудоустройством сожителя оставила, продолжала вкалывать на вонючей шелкопрядильной фабрике и была рада, что на нее сглянулся хоть кто-то.

Наташку мать не то чтобы не любила… вовсе нет… она была просто равнодушна к девочке, сбагрив малышку на руки бабке сразу после рождения.

Баба Маша слыла в округе ведьмой-травницей.

За снадобьями к ней приезжали на роскошных Волгах белым днем, прокрадывались вдоль заборов темной ночью.

Все зависело от целей, для которых травки покупались и от того, хотел ли жаждущий травяного настоя сохранить все в тайне.

Конечно, бабу Машу и уважали и побаивались, но она все равно была «русачкой», читай: человеком второго сорта, а потому даже ее иллюзорный авторитет не смог оградить любимую и единственную внучку от беды.

После того, как свора, истекающих похотью, ублюдков надругалась над девочкой, в Наташке словно что-то сломалось.

Она стала угрюмой и замкнутой, перестала ходить в школу.

Единственными часами, когда девушка хоть немного отпускала гложущую ее тоску и ненависть к мужской половине живущих на земле, было время, когда она, напялив черный бесформенный балахон, в котором становилась без пола и без возраста, укутавшись по самые глаза в такой же черный платок, уходила с бабушкой в горы.

Только там, вдали от людей, распустив роскошные волосы, подставив лицо жгучему ветру, треплющему кудри, Наташка весело болтала с бабушкой, внимательно слушала и запоминала то, о чем спешила ей поведать старуха.

Иногда, оставшись одна дома, когда мать была на работе, ее сожитель сидел в алкогольно-наркотическом дурмане в чайхане, а бабушка уезжала к одной из «болящих», нуждающихся в ее помощи, Наташка, заперев на всякий случай дверь на замок, раздевалась догола и долго рассматривала свое тело в зеркале.