Пони

«Держись, парень», – подбодрил я себя и сложил ладони у рта, чтобы согреть их дыханием.

– «Прощай, любовь моя, пора мне уезжать, – тихонько запел вдруг Митиваль. – С тобой расстанусь ненадолго…»

Эту песню он пел мне, когда я был маленьким и не мог заснуть.

– Прекрати, – прошептал я, смутившись, но потом поправил сам себя: – Нет, пой.

– «Но куда бы ни поехал, я вернусь, даже если буду за десять тысяч миль».

Митиваль напел и следующий куплет, но так тихо, что мелодия почти слилась со стуком копыт Пони и приглушенными шорохами Чащобы.

Она как будто прилетела ко мне издалека и – не могу не признать – успокоила меня. Честно говоря, я был страшно рад, что оказался здесь не один, а с Митивалем. Я пообещал себе, что больше не буду злиться на него по пустякам.

Вскоре тропа вышла к большой каменной глыбе, выпирающей из-под земли. Я направил Пони прямо на нее, а когда он оказался на высшей ее точке, вытянулся в стременах в полный рост и стал осматриваться.

– Видно что-нибудь? – спросил Митиваль.

Я мотнул головой. К тому времени я весь покрылся мурашками, у меня тряслись руки.

Митиваль тоже взобрался на глыбу.

– Может, ты попробуешь еще позвать Па, а потом мы пойдем домой?

– Па-а-а-а-а-а! – крикнул я во влажные сумерки.

Мой крик был встречен испуганным гвалтом множества невидимых лесных обитателей. Они зафыркали, запищали, завыли в ответ. Я ощутил, хотя и не разглядел, всплеск мелких движений в ветках вокруг меня, как будто налетел порыв ветра. Когда все успокоилось, я стал ждать, не раздастся ли знакомый голос: «Сайлас, я здесь, сын.

Иди сюда». Но не дождался.

Я крикнул еще несколько раз, и каждый раз ответом мне была та же странная смесь шума и тишины.

Свет к тому времени почти совсем ушел из Чащобы. Воздух стал синим, а деревья – черными. Может быть, летом, когда деревья покрыты листвой, лес бывает зеленым. Но сейчас в мире не осталось цветов, кроме черного и синего, по крайней мере так видели мои глаза.

– А теперь поехали домой. Ты сделал все, что было можно, – сказал Митиваль.

 – Нам надо возвращаться, а то станет слишком темно, чтобы разглядеть тропу.

– Знаю, – едва слышно отозвался я.

Он был прав, и я это понимал. И все равно был не в силах шевельнуться, не мог заставить себя развернуть Пони и отправиться в обратный путь.

Все это время, что мы находились в Чащобе, я боролся с дурнотой. Кровь стучала в ушах все громче, набирая мощь барабанного боя. Бум. Бум. Эти удары рождались внутри меня. Усиливались.