Два месяца и три дня

Все жили так, как они, и они живут, как все остальные. Никому вокруг и в голову бы не пришло смотреть на свинью как на живое существо. На то она и деревня, чтобы воспринимать реальность проще и прагматичнее, а может, и здоровее, чем в больших городах. Поросенок – это котлеты и холодец, которые бегают по двору и не требуют места в холодильнике.

Потому-то Арина и уехала из Владимира.

Потому и просиживала ночь через две в белой кафельной приемной ветеринарного центра на Красносельской, помогая кошечкам, которых тошнило из-за проглоченной шерсти, и спасая собачек, которых покусали пироплазмозные клещи.

Чтобы ни с кем не спорить. Чтобы не обижать никого.

А теперь Арина, получается, обидела этого фотографа, с которым так мечтала… что? О чем? Беспокойные, бессвязные образы крутились в ее сознании – его плотно сжатые губы разжимались, приближались к ее губам, его спутанная челка щекотала ее лицо, напряжение его взгляда заставляло сердце колотиться сильней. И придуманное ею самой будущее, такое нечеткое, похожее на нарисованную акварелью любимую сказку, ее будоражило.

Стоило лишь вызвать в памяти его лицо, как пересыхало во рту и щеки покрывались румянцем.

Арина еще продолжала плакать, еще бежала сломя голову по дороге, но уже жалела о том, что сделала. Ведь он – он заговорил с ней. Почему он заговорил с ней? Он, получается, заметил ее. Мысль обожгла и заставила остановиться.

Интересно, когда он заметил ее? Там, в полумраке комнаты с телевизором – или еще на первом этаже, из-под своих солнцезащитных очков? О чем он подумал, когда увидел ее? О том, какая она потешная и несуразная в этих кедах? Какое уродливое заплаканное лицо?

А если она ему понравилась?

Нет, это невозможно.

Как правильно говорила Нелли, «тебя вообще никто не хочет, ты как ёж». И все же… Она могла бы сейчас стоять рядом с ним, разговаривать, может быть, познакомиться с ним поближе. А что было бы дальше? О, этот вопрос Арина себе даже не задавала. Что-нибудь восхитительное, что-то, чего никогда в жизни с ней не случалось. Она никогда в жизни не стояла так близко к мужчине, от одного запаха которого подгибаются колени. А она, дура, значит, попрекнула его съемкой жирафа.

Солнце. На улице действительно потеплело – ни следа от утреннего неуюта, словно и не было стальных туч и холодного ветра. Московское лето изменчиво, в Москве лето делается исключительно солнцем, его могучей волей, его жгучими лучами. Арина сощурилась, глядя сквозь пальцы на сияющий и ослепляющий желтый шар.