Восходящая Тень

Он выглядел озабоченным, хотя трудно было сказать, что именно его тревожило: то ли он опасался, как бы Истин снова не разозлил Мэта, то ли не хотел, чтобы разговор вернулся к щекотливой теме преданности. – Что ты надумал: прикупишь пятую карту или будешь пасовать?

Мэт понял, что за своими мыслями позабыл об игре. Уже все, кроме него и Карломина, набрали по пять карт; правда, Реймон аккуратно сложил свои рубашкой вверх, показывая, что пасует. Мэт помедлил, делая вид, что размышляет, а затем, вздохнув, придвинул к кучке монет еще одну.

Когда серебряная монета покатилась по столу, он неожиданно ощутил приближение небывалой удачи – крона подпрыгивала по столешнице, и ее легкое постукивание звоном отдавалось у него в голове. Он мог заранее сказать, орлом или решкой ляжет монета при любом подскоке, и знал, какую получит карту, еще до того, как Карломин вытянул ее из колоды.

Мэт сложил свои карты стопкой, потом взял их в руку и развернул веером.

Пятая карта в его наборе оказалась властелином пламени. С картинки на Мэта взирала Амерлин – правда, лицом она не походила на Суан Санчей, – и на ладони ее подрагивал язычок пламени. Что бы там ни думали жители Тира об Айз Седай, мощь Тар Валона они признавали, несмотря на то что пламя считалось младшей мастью.

Итак, Мэт набрал все пять высших карт. Что бы это значило? Прежде подобная удача выпадала ему только в такой игре, как кости, где все решает один лишь случай, но, похоже, теперь ему начинало так же везти и в карты.

– Да испепелит Свет мои кости, коли это не так, – пробормотал он. Или только подумал?

– Вот! – вскричал Истин. – Все слышали, не отпирайся. Ты это на древнем наречии сказанул. Что-то насчет костей да пепла. – Истин ухмыльнулся. – Я сразу сообразил. То-то мой наставник возгордился бы. Надо будет послать ему подарок. Если, конечно, разузнаю, куда он подевался.

Считалось, что все знатные люди знают древний язык, хотя на деле большинство из них понимало его не лучше Истина. Молодые лорды затеяли спор, что же этакое сказал Мэт, и сошлись на том, что, по всей видимости, он помянул недобрым словом жару.

Мэт покрылся гусиной кожей, отчаянно пытаясь припомнить фразу, только что сорвавшуюся у него с языка. Какая-то тарабарщина, хотя ему и казалось, что стоит чуть поднапрячься – и он поймет.